Лила привыкла лгать

      Лила привыкла лгать.       Чтобы в чужих глазах казаться лучше. Чтобы получить желаемое. Чтобы выйти из воды совершенно сухой, когда нужно. Просто так, потому что сама верит в собственное вранье.       Для нее это обычное дело.       А еще Лила учится на дипломата, зная об этой самой дипломатии едва ли больше, чем о ядерной физике, к примеру. Одноклассники посмеиваются, узнав, в каком направлении она решила двигаться дальше. Да что там, Маринетт все еще над ней подтрунивает изредка, только выпадает возможность, а потом, хихикая, просит не обижаться.       Маринетт хорошая, вся в своих родителей.       Они ничего не говорят, даже молча не осуждают, она видит, сдунув челку с глаз, – думает, что надо состричь, – неловко улыбается, панически соображая, что дальше. Лила сказала, что умеет готовить (не так, «печь», Маринетт вечно повторяет, что это не одно и то же). Потому что Росси – совершенна. Давненько она так не ошибалась.       Том Дюпен забирает у нее миску с будущим тестом и миксер с улыбкой, когда Лила нажимает слишком сильно – все еще ничего не говорит, – а его жена подает салфетки. Девушка вытирается у зеркала, смазывая косметику, недовольно и устало щелкая языком. Сабина, отпивая травяного чая из сервизной чашки, наконец, говорит ей, что все-таки хорошо, что у нее есть Маринетт. Лила ненадолго замирает, а потом улыбается кончиками губ и счастливо щурится, соглашаясь. А потом просит ничего ей не рассказывать про готовку, потому что припоминать будет долго. Сабина Чэн посмеивается, явно понимая, о чем речь, и подмигивает заговорчески.       У Маринетт очень хорошие родители, которые всегда рядом.       У Лилы немного иначе.       У нее мама-юрист и папа-дипломат, которых она видела и так редко, а теперь с ними даже по телефону удается разговаривать не всегда, а когда получается, то совсем недолго. Маринетт говорит, что это неправильно. Лила к такому давно привыкла, ее устраивают и те крупицы времени, что они уделяют ей. Папа записал ей видео с поздравлением, когда она поступила. Лила Росси плакала при просмотре и пересматривала много раз. Маринетт тогда приносила ей чаю и не мешалась.       Ей иногда кажется, что та всегда знает, когда нужно личное пространство или помолчать, потому ссорятся они нечасто. Но это, конечно, приобретенный опыт, потому что Лила так, к примеру, научилась говорить правду, даже если она не всегда приятна. Годы спустя они все еще учатся друг у друга новому. Это был долгий путь, но сейчас они вместе снимают квартиру.       Оно как-то само. Долго, но само. Терпеть друг друга не могли из-за мальчика в коллеже, обычное дело, тот не выбрал ни одну из них, за глаза друг о друге гадости говорили… Потом как-то повзрослели, сейчас они со смехом те времена вспоминают. Просто Маринетт позвала однажды в кино, потому что хотелось, а идти было не с кем. Просто Лила согласилась. Просто разговорились. Лила будто бы случайно захаживала в пекарню почаще. У Маринетт якобы дорога лежала через лицей бывшей одноклассницы. Лила знала, что эта дорога длинней, а девушка не любит долгие прогулки, отнимающие лишнее время. Маринетт знала, что Лила не особо любит сладкое. Обе они ничего не говорили, будто бы все так, как и должно быть.       Вообще-то, так оно и было на самом деле.       Это не было похоже на ту подростковую любовь, детскую, на одних эмоциях, резко, ярко, будто рождение звезды и миллионы лет ее жизни до полного угасания за рекордно короткое время. Она была медленной, словно танец, долгий и сложный, который поддавался учению с большим трудом, постепенный, шаг за шагом, все ближе и ближе. И тверже, и увереннее, и крепче, и быстрее. И снова оступаешься на движении, которое знаешь назубок. Рука в руке – неуверенно. И начали. И заново. Нужно крепче держать, потому что иначе упадешь сам.       Маринетт никогда ни по кому так не тосковала, не видясь всего ничего. Лила ловила себя на мысли, что слишком уж часто отвлекается на телефон, проверяя наличие новых сообщений. Поводы, чтобы увидеться, становились все больше надуманными. Делали вид, будто этого не замечали.       Медленно.       Еще медленнее.       А теперь быстрее.       Этот танец никогда не будет идеальным.       Им обеим все равно, потому что он не для других, только для двоих. Целый мир не поймет. Никто не поймет. Ладони больше не мерзнут, а движения уже нескованные. Над ошибками горюешь все реже и находишь в себе силы посмеяться над ними, падать так, чтоб не сильно биться. Движений все больше.       Не захотелось останавливаться.       Только продолжать. Быть ближе.       Танец казался все короче.       Потому что хотелось только большего.       Слышать голос перед сном. Обнимать. Перебирать волосы и убирать. Зарываться в них, вдыхая глубоко, будто воздух после долгого кислородного голодания. Пальцами водить по коже. За руку держать. Губами касаться голых плеч. Больше. Еще больше.       Они слишком друг к другу привыкли.       У Маринетт глаза отдают серостью пасмурного неба, если вглядываться в них долго. У нее отлично видно синяки после бессонных ночей над эскизами и выкройками, а если замазывать, станет только хуже. Она спит, развалившись на всю кровать, и иногда рукой может по лицу ударить неосознанно. Маринетт забывает выключать за собой свет, не слышит будильников, редко когда успевает позавтракать и терпеть не может большую часть музыки, которую слушает Лила. У нее чувствительная бледная кожа, которая легко краснеет в жару и заходится алыми пятнами от стыда. На ней отчетливо видны любые синяки и кровоподтеки, и любимая слабо бьет ее, если Лила со страстью слегка перебарщивает.       Маринетт мажется маслом ванили, и то, смешиваясь с естественным ароматом кожи, пахнет так, что у Лилы, не особо любящей такие запахи, срывает крышу. Хочется целовать каждый сантиметр тела, языком касаться солоноватой кожи и прикусывать там, где не будет видно другим, потому что хочется и вовсе съесть, несмотря на то, какая худая фигура у девушки.       Она выныривает из мыслей, сидя над остывающим чаем, пальцем касаясь пузырьков воздуха, уже облепивших стенки чашки с цветами, замысловатыми узорами и золотой каемкой. Звон от входной двери долетает до кухни. Лила, не задумываясь, подрывается с места, в несколько широких шагов оказываясь в прихожей, и на подсознательном уровне проворачивает замки.       У Маринетт резко исчезает улыбка с лица. Она смотрит на Лилу пристально, щурясь, а потом тянется к ее волосам. Хихикает.       — У тебя тесто в волосах, — улыбается широко, пальцами снимая грязь с шоколадных нитей у самого уха, и проходит внутрь. Дверь следом закрывается.       Снимает обувь на пуфике.       — Занималась выпечкой? — специально останавливается и поднимает голову.       Лила фыркает, будто от не самых приятных воспоминаний. Маринетт довольная, потому что знает свою возлюбленную очень хорошо.       — Ну-у, я пыталась…       Девушка посмеивается, возвращаясь к своим туфлям. Лила терпеливо ее дожидается.       Маринетт ненавидит ложь.       С ней Лила всегда была честна.