Love The Way You Lie

Их маленькая квартира на пятом этаже кривого, старого дома, который давно уже пора снести, пропиталась запахом дешёвых сигарет, горького, растворимого кофе и чем-то ещё, что при каждом вздохе заставляет желудок болезненно скручиваться, а голову наполняться какой-то дымкой. За окном жаркое лето, но в квартире прохладно. Чимин щёлкает зажигалкой, сидя на смятых простынях, его силуэт размывается под старым покрывалом блёклого оранжевого цвета, что накинуто на голову и струится по плечам. Окна неплотно зашторены полупрозрачными шторами и яркий солнечный свет топит в себе квартиру вместе с парнем, сливая всё в какое-то одинаковое размытое пятно. Чимин прикрывает глаза, щёлкает раз, щёлкает два и смотрит на яркий огонёк. В коридоре хлопает дверь, и зажигалка грязно-белого цвета с какой-то стёртой наклейкой потухает в пухловатых, коротких пальцах. Пак дёргается, но не поворачивается, краем взгляда следя за тем, как в дверном проёме появляется невысокий растрёпанный блондин, тот неровным шагом проходит в комнату, спотыкается об что-то на полу, шипит и одним рывком заваливается на кровать, совсем рядом. Прямо в одежде. Пак прикрывает глаза, нет смысла спрашивать у Юнги, где он был всю ночь, потому что тот вновь пьян и… Чимин распахивает глаза и подрывается с кровати, хватая первое, что попало в руки, а это небольшой плюшевый медвежонок без глаза, и швыряет его в блондина. - Какого хуя? – Мин кое-как переворачивается на бок, потирая ушибленный затылок и долго пытается сфокусировать взгляд на рыжеволосом. - От тебя бабскими духами воняет. Снова. – Чимин зол, но злость эта не полыхает, не горит, злость эта уставшая и надоедливая, как наскучившие будни. - У нас ничего не было, - отрезает Юн, падает на спину. – Ляг. - Пошёл ты, Юнги. – Чимин выплёвывает это чётко, с желчью, так, чтобы до пьяного мозга дошло каждое слово и поселилось там. Пак разворачивается на пятках, огибает кресло, ускоряет шаг и заходит в ванную, закрывая дверь, потому что он слышал, как скрипнула кровать следом. Он делает ровно два шага, включает воду и опирается руками о раковину, смотрит на своё отражение, вдыхает глубоко и ждёт. Юнги психует, поднимается с кровати и идёт следом за своим парнем. Он не хотел ругаться с мелким, это совершенно точно не входило в его планы. Всё, что он хотел, так это вернуться домой, обнять крепко податливое тело и забыться в блаженном, пьяном сне, но нет. Пак включил истеричку. Мин приближается к двери их ванной. - Я не вру, - врёт Юнги, вытягивает руку и легко дёргает за ручку, намериваясь открыть дверь и вернуть рыжего туда, где он всегда должен быть – рядом, но дверь оказывается закрытой. Чимин сквозь шум воды слышит, как старший дёргает ручку двери и сильнее зажмуривается, сжимая пальцы на холодной керамике, потому что… - Чимин, открой эту ебучую дверь, блять! – Юнги бьёт по дереву, пинает ногой и его голос только повышается. У Юнги проблемы с управлением гнева, он зажигается на раз и не может себя контролировать совсем, а как доказательство – ещё не сошедший синяк под рёбрами у младшего и несколько ссадин на руках. Как правило, Пак сам виноват: прекрасно ведь знает, чего говорить и делать никогда нельзя, но говорит и делает, потому что хочется тоже делать больно, хочется заставлять гореть, потому что если умирать, то вместе, не он один должен страдать. Это безумие. Началось неизвестно когда и закончится там же. Они как чёртова бомба со сломанным механизмом. Никто не хочет находиться рядом, когда они входят в клуб или кричат, срывая голоса, в тишине квартиры, потому что неизвестно когда рванёт, и как долго будет полыхать, разрушая всё в радиусе нескольких десятков метров. У Юнги проблемы с управлением гневом, алкоголем и Пак Чимином, который трахает ему мозг своими истериками, который никак понять не может, что запутался в нём, блондине, по самое ни хочу, и никуда не денется, даже если захочет, потому что Мин ему не даст. Он лучше убьёт его, нежели даст уйти. У Чимина проблемы с бесконечными депрессиями, нездоровой страстью к кофе и чёртовым Мин Юнги, который если бьёт, то делает это со всей силы, который упивается своей властью и подавляет любое восстание. Вообще-то Чимин мог бы ударить в ответ, сил бы ему хватило, но не делает этого. Может, мазохизм? Чимин давно мечтает уйти и собранная сумка, что покоится в шкафу тому доказательство, но она остаётся там снова и снова. Почему? Удары за дверью затихают, и Пак выключает воду, подходит к двери и скатывается по ней на пол, прислушиваясь. За дверью тихо, рыжеволосый сидит с минуту, скребя ногтём, отковыривая потрескавшуюся краску, а после поднимается и лёгко нажимает на ручку, нараспашку открывает дверь и застывает в дверном проёме. Юнги стоит почти напротив, опираясь спиной на стену, смотрит всё ещё пьяно, но уже более осознано и молчит. Младший опускает взгляд на свои ноги, уже хочет извиниться и пойти в постель, но вдруг стискивает зубы и резко проходит мимо, в комнату, подбирая с пола свою длинную кофту и заворачиваясь в неё, как в кокон. - Ну и куда ты? – Голос блондина немного хрипит. - Побуду у Чонгука, а ты проспись, - Чимин говорит твёрдо, но после нервно сглатывает и облизывает вмиг пересохшие губы. Рыжий буквально спиной чувствует, как воздух в комнате тут же электризуется, а в следующее мгновение издаёт болезненный, приглушённый стон, потому что Юнги швыряет его к ближайшей стене и нависает сверху грозной тучей. - Знаешь, почему я сломал ему нос в прошлый раз? – Мин говорит спокойно, но от этого тона у Пака по спине ледяные мурашки пробегаются. - Потому что ты чёртов псих, - шипит Чимин, смотря глаза в глаза, он с каким-то особенным удовольствием наблюдает, как у старшего стремительно темнеют глаза, как набухает синяя веточка вен на виске. Младший облизывается и зажмуривает глаза, когда в сантиметрах от его лица в стену врезается кулак с острыми костяшками. - Ты делаешь меня психом. Чимин распахивает глаза, ловит взглядом растрёпанные, обесцвеченные волосы, аккуратный, прямой нос, тёмные, прищуренные глаза, набухшие вены на шее, дернувшийся кадык и жадно впивается в чужие, тонкие, потрескавшиеся губы. Мин вдавливает младшего в стену, искусывает его пухлые губы и сдирает кофту, обещая себе, что выкинет ту завтра же, потому что та отвратительного цвета. Длинные, музыкальные пальцы с кровоточащими костяшками жадно рыщут по чужому телу, забираются под свободную футболку и оставляют после себя красные полосы на загорелой коже. Чимин дёргается, запрокидывает голову, ударяясь затылком, и хнычет от боли, когда чужие пальцы сжимают синяки под рёбрами. Юнги усмехается, вгрызается зубами в открывшуюся шею. - Я исправлюсь, - шепчет влажно блондин в самое ухо. Ложь. Но Чимину нравится эта ложь, он верит снова охотно, будто собственноручно застёгивает на себе ошейник. Верит и снова позволяет целовать себя, вдавить себя в кровать, позволяет по отношению к себе грубость, чтобы потом упиться, насладиться сполна редкой нежностью, с которой Мин будет очерчивать его позвоночник, целовать лопатки и просто любить, хоть и по-своему: дико и горячо. Это безумие. Потому что чёртова бомба, которая взрывается, а потом снова запускает свой бесконечный механизм. Разве можно любить так сильно, чтобы до горящей ненависти, разбитой посуды и синяков, чтобы до криков и хриплых стонов, чтобы до нежной боли? - Попытайся уйти - я привяжу тебя к кровати и подожгу к херам дом вместе со всеми соседями, - шипит Юнги куда-то в макушку, прижимая к своей груди. Глаза Чимина поблёскивают от недавних слёз, а губы алеют от несдержанных поцелуев, распухают и начинают болеть, как и синеющие метки на шее и плечах, но он улыбается, потому что ему нравится эта ложь. Улыбается и теснее прижимается спиной к чужой груди, прикрывает глаза, засыпая.