Victorious

31 января — Я… я словно блуждаю во мраке… — Опишите его, Уилл. Какой он? Грэм медленно закрывает глаза, собирается с мыслями. Доктор Лектер не торопит его с ответом, не следит за реакцией и мимикой своего пациента, он просто смотрит — как неподвижны глаза под тонкими веками, как едва уловимо дрожат ресницы, отбрасывая нечеткие полукруглые тени на гладкую, почти юношескую кожу. Доктор Лектер хочет запомнить Уилла таким, поймать это его выражение, заключить навсегда во дворце своей памяти, изредка любоваться им, когда будет подходящее настроение. — Никакой. Это даже не тьма, а просто абсолютное отсутствие света. Здесь нет ни запахов, ни звуков, я не слышу собственных шагов. Не ощущаю ничего под ногами … Мне не холодно, — Уилл поднял глаза, но Ганнибал знает, что он смотрит сквозь него, смотрит туда, куда доктор Лектер намерен проникнуть. — Вы один во мраке? — Да… я здесь один. — Куда вы идете? — Никуда. Я просто бреду во мраке. А что еще там делать? — Что вы чувствуете? Вам тревожно? — Нет… Нет. Я здесь один. И это правильно. Так и должно быть. Я… мне не хотелось бы думать о том, что я почувствую, если здесь что-то изменится… Доктор, боюсь, я злоупотребляю вашим вниманием и временем. Уилл словно стряхнул наваждение и посмотрел на часы: сеанс официально закончился около пятнадцати минут назад. Он снова в гостиной Ганнибала Лектера. Сидит, сжимая подлокотники кресла. — Ничего страшного. Мне бы хотелось, чтобы наши встречи скорее напоминали дружеские беседы, а не стандартные сеансы психотерапии. В конце концов, я сам вызвался помочь Джеку и оценить степень вашей готовности к дальнейшей работе в ФБР. Предлагаю сделать первый шаг: называйте меня Ганнибал, и позвольте обращаться к вам на «ты». — Да… конечно. Так будет проще. Что ж, Ганнибал, мне пора. — Бокал вина? — Нет, спасибо. … Когда за Грэмом закрывается дверь, доктор Лектер торопливо возвращается к креслу, касается подлокотника. Ему интересно, влажными ли были руки Уилла, когда тот всматривался во мрак внутри себя, хранит ли кожаная обивка его тепло. Подлокотник сухой и прохладный, и доктор Лектер ловит себя на том, что немного удивлен и еще разочарован, совсем немного. Сегодняшний вечер он решает посвятить рисованию, пусть это будет набросок портрета молодого мужчины с полуприкрытыми глазами. 12 февраля — Ты сегодня нервознее, чем обычно, Уилл. Что случилось? Дело в расследовании? — Эти убийства всегда выбивают меня из колеи. Я словно истончаюсь… смотрю потом в зеркало, если, конечно, удается себя заставить сделать это, — ну там… чтобы побриться, например… и мое отражение… оно… — Ты видишь в зеркале лицо убийцы? — Нет. Я вижу себя. Но мое отражение становится расплывчатым, нечетким, как будто не в фокусе. Я привык. Доктор Лектер не без удовольствия отмечает, что Уиллу теперь почти комфортно в его гостиной — если это слово вообще применимо к тому, как этот мальчик ощущает себя в мире. Когда они вошли, Грэм небрежно бросил куртку на кушетку, и теперь рукав свешивается до пола. Доктора Лектера это не раздражает. Он бы мог вежливо попросить повесить ее на крючок, но так даже лучше. Теперь Уилл сидит, широко расставив ноги, откинувшись на спинку кресла. — Значит, тебя беспокоит что-то другое? — Может, выпьем чего-нибудь? — Я рад, что ты сам предложил. Виски? — Виски. Меня даже не удивляет, что ты знаешь, чего я хочу. Доктор Лектер стоит спиной к креслам и разливает по бокалам янтарный «Далмор». Он не видит лица Уилла, но слышит, что тот улыбнулся. И Ганнибалу ужасно жаль, что он не видел этой улыбки. — Я слушаю тебя, Уилл. — Не знаю, стоит ли говорить, но… помнишь, я рассказывал, что бреду во мраке? — Разумеется. Абсолютное отсутствие света, запахов, звуков… — Что-то не так. Мрак… он меняется. Он словно становится плотнее, сгущается. — На что он теперь похож? — Он — черный дым. Он — тени, обретающие плоть. И мне это чертовски не нравится. — Людям свойственно бояться перемен, Уилл. Но меняется не мир, меняется что-то в тебе. Разве тебе не интересно, к чему ведут эти перемены? — Мне дорого то шаткое спокойствие, какое я еще способен отыскать внутри себя, Ганнибал. … Когда за Грэмом закрывается дверь, доктор Лектер отпивает глоток из его бокала. Виски теплый — настолько, насколько теплы руки, его державшие. Эта мысль приятна. Ганнибал удовлетворенно откидывается на спинку кресла. Он знает, что Уилл забыл на кушетке свою куртку — рукав свешивается почти до пола. Воображение услужливо дорисовывает недостающее, и можно представить, будто это Уилл заснул на кушетке. Он спит крепко, без сновидений. В такие моменты лица людей обретают первозданную безмятежность. Интересно, как выглядит безмятежность на лице этого мальчика? Доктор Лектер уверен, что это лицо создано для крайностей — абсолютная безмятежность и абсолютное страдание. Мастера Высокого Возрождения писали бы с него раннехристианских мучеников. Получился бы чудесный диптих: вот слева его терзают легионеры в сверкающих серебристых доспехах, а справа он вознесся и без горечи и упрека смотрит на этот суетный мир, и взгляд его полон всепрощения и понимания… Доктор Лектер знает, что способен подарить лицу Уилла и то и другое выражение, и не может припомнить, какая мысль в последнее время будоражила его так же сильно. 20 февраля — Я хотел бы увидеть тебя… По-настоящему. Ты позволишь? Не дожидаясь ответа, Грэм протягивает руку и легко касается кожаного корешка книги на полке. Он медленно движется вдоль стеллажей. — Мне приятно, что ты наконец начинаешь находить меня интересным, Уилл. Доктору Лектеру и правда доставляет удовольствие наблюдать, как Грэм изучает его библиотеку: как бережно и, как кажется Ганнибалу, почти нежно пробегает кончиками пальцев по тисненым переплетам, иногда обводя выбитые на них золоченые буквы. Ему любопытно, что будет дальше, когда Уилл спускается вниз по узкой лесенке. Его внимание привлекает бронзовая статуэтка оленя, и доктор Лектер едва заметно улыбается, удовлетворенный правильностью своего предположения. Уилл рассматривает ее, склонив голову набок, медленно поднимает руку, чтобы прикоснуться, но пальцы замирают в воздухе, и Грэм отступает. — Спасибо, Ганнибал. — А ты, Уилл? Доктор Лектер делает шаг в его сторону, ловит растерянный взгляд Грэма и, не разрывая зрительного контакта, делает еще несколько неторопливых шагов. И Уилл отступает — неуклюже и обезоружено, пока не упирается спиной в приставную лестницу. — Ты позволишь мне увидеть тебя, Уилл? Настоящего? Доктор Лектер подходит слишком близко, нарушая все допустимые границы личного пространства. Он нависает над Грэмом, смакует этот его непонимающий затравленный взгляд снизу вверх. Он не чувствует дыхания Уилла, потому что тот замер на полувдохе, и доктору Лектеру это чертовски нравится. Он упивается этим моментом — ощущением тотального контроля, властью над равным, полученной добровольно. — Ганнибал… — это звучит едва слышно, почти как выдох. Уилл опускает глаза, и на его щеки снова ложатся полукруглые тени, — я… я и так слишком… Каждый раз в этой гостиной — я словно стою обнаженный перед тобой. Разве тебе этого мало? — Тебя до сих пор смущает эта нагота. Не надо, Уилл. Ты мой друг, и я хочу помочь. Доверься мне и своим инстинктам. Этот мрак… Расскажи, какой он теперь. Впусти меня. Грэм поднимает глаза, и доктору Лектеру на долю секунды становится неуютно от этого неожиданно тяжелого взгляда. — Там сейчас страшно, Ганнибал. Мгновение — и наваждение рассеивается. Уилл виновато улыбается, делает шаг в сторону и разрывает зачарованный круг. Он торопливо собирается и уже у самой двери поворачивается к доктору Лектеру: — Не хочу втягивать тебя во все эти мои бредни и ночные кошмары. Я даже стал забывать, что наши встречи по вечерам — это сеансы психотерапии в условленное время. Ты мой друг. И я просто прихожу к тебе в гости. Увидеть тебя. Поговорить. Странно, но я даже благодарен Потрошителю в какой-то степени. Не будь этих убийств, мы бы вряд ли общались с тобой вот так… Помоги мне поймать его. Я его почти чувствую, но что-то постоянно ускользает. Одному мне не справиться. Ты нужен мне Ганнибал. … Когда за Грэмом закрывается дверь, доктор Лектер возвращается к своему письменному столу. Он ощущает пульсацию жизни в висках, зуд на кончиках пальцев. Ему кажется, начни он сейчас новый набросок — он станет лучшим из всех, что он когда-то рисовал, стоит сесть за клавесин — мелодия будет безупречно точной и пронзительно откровенной. Можно отправиться на кухню: новое сочетание специй станет кулинарным открытием. Доктор Лектер откидывается на спинку кресла, запрокидывает голову, закрывает глаза. Он подарит себе целую минуту — минуту на вершине мира — без галстука, в расстегнутой рубашке, с ветром в волосах. Ш-шш-шшш… тише, Ганнибал. Довольно. Он спрячет эту минуту в одной из дальних комнат во дворце своей памяти. На крайний случай. Доктор Лектер выравнивает и без того идеальную стопку книг на столе и отправляется в спальню. 1 марта От написания статьи о природе садизма у хирургов доктора Лектера отвлекает навязчивый звонок в дверь. Он не ждет гостей, да и для пациентов время уж совсем позднее. Ганнибал понимает, что это может быть только один человек — тот самый, и, более того, надеется, что это именно он. Грэм — помятый, в одной футболке, всклокоченный и вспотевший вваливается в дом, как только доктор Лектер открывает дверь, — не дожидаясь приглашения. — Прости, что разбудил… Просто… Мне больше некуда идти. — Не извиняйся. Я же сказал, мои двери всегда открыты для друзей. Только не говори, что снова поцеловал Алану Блум, — доктор Лектер сдержанно улыбается, когда ловит растерянный взгляд Грэма. Уилл виновато хмыкает в ответ, отрицательно мотает головой, и черная влажная прядь расчерчивает бровь. Ганнибалу хочется наклониться, отбросить ее, скользнуть пальцами по спутанным волосам, но вместо этого он произносит: — Тебе нужен крепкий кофе, — и отправляется на кухню. С приходом Грэма гостиная наполняется несвойственными ей запахами: пота, недавно выпитого алкоголя, псины, табака, машинного масла и скользкой речной травы. Ноздри доктора Лектера едва заметно дрожат: он бережно несет эти беспокойные грубые запахи, смакует их, позволяет впитаться в кожу. Так пахнет… отсутствие одиночества. Даже жаль разрушать это ароматом свежесваренного кофе. — Что произошло, Уилл? Грэм сидит в кресле, обхватив плечи руками, трусливо ссутулившись. — Я схожу… схожу с ума, Ганнибал. Чем ближе я к Потрошителю, тем осязаемее мрак, понимаешь? Я спать не могу. Я закрываю глаза и вижу: он стелется, как туман, клубится у ног, разрастается, поднимается все выше по бедрам… — в голосе Грэма появляются визгливые нотки. Доктору Лектеру они знакомы — как тогда, в их первую встречу у Джека Кроуфорда, когда Уилл требовал прекратить анализировать его. Ганнибалу интересна и эта грань Уилла — безобразная, на грани истерики. Скоро, скоро, мой мальчик… всё это кончится, ты станешь спокойным, станешь бесстрашным, ты наполнишься презрением и ужасом, ты уже превращаешься, прими себя… Грэма трясет, и доктор Лектер накидывает ему на плечи свой свитер, касается руки: — Продолжай, Уилл. Тебе нужно выговориться. — Он как болотная трясина, я увязаю в нем. Я встаю на цыпочки, вытягиваю шею, но он подбирается все выше. Я задерживаю дыхание, чтоб он не проник в меня, но он заливается в уши, в ноздри, заполняет меня… Уилл закрывает лицо руками, прерывисто дышит, изредка всхлипывает, и Ганнибал подходит ближе, становится перед ним на колени, пытается заглянуть в глаза. — Что ты чувствуешь, когда он в тебе? Грэм с ужасом и отвращением смотрит на Ганнибала, и едва слышно шепчет:  — Покой. 9 марта Доктор Лектер еще раз нетерпеливо смотрит на часы: 20:05. Он один в гостиной. До этого дня Уилл ни разу не пропускал их сеансов. Ганнибал подходит к зеркалу, затягивает галстук, проводит рукой по волосам. Он безупречен. Он готов. Доктор Лектер выезжает в Вулф Трэп. … Грэм стоит на пороге босой, на мятой футболке от воротника до подмышек чернеет мокрое пятно. Он молча пропускает доктора Лектера в дом. — Сеансы нужно отменять минимум за сутки и… Ганнибал замолкает, не договорив. Грэм пятится от него, отступает, пока не упирается спиной в стену. Доктор Лектер делает несколько шагов в его сторону, но тот предупредительно вскидывает руку. — Проведем этот сеанс здесь, Ганнибал? Что-то мне подсказывает, что он может стать последним для нас обоих, по крайней мере, для тех нас, какими мы были до этого момента. Доктор Лектер не раз размышлял о том, каким будет этот разговор. Он осознавал, что может кормить гусеницу, шептать указания в кокон, но во что превратится куколка, ему неподвластно. Теперь он намерен насладиться превращением Уилла. Ганнибал присаживается на край кровати, касается рукой влажных простыней. Он не чувствует брезгливости или отвращения, наоборот, ему приятно осязать ночные кошмары этого мальчика, его сомнения, терзания, боль и отчаяние. Наверняка гусеница тоже страдает, вылупляясь из кокона. Это закономерно. И прекрасно. — А что в нас изменилось, Уилл?  — Он обрел голос, мрак внутри меня. Он говорит со мной, нашептывает ужасные вещи, как черна кровь в лунном свете, искушает, зовет меня. Он предлагает сдаться, поддаться, отдаться ему… — Сопротивляться все сложнее, Уилл, не так ли? Как ты думаешь, почему? — Он говорит, что я такой же, что я — часть его, а он — часть меня. Что мы едины, неотделимы. Я растворяюсь в нем, Ганнибал… Доктор Лектер поднимается и медленно подходит все ближе, шаг за шагом замечая, что Уилл расслабляется: в плечах больше нет напряжения, руки бессильно опущены вдоль тела. — Ты намерен сопротивляться и дальше? — Нет. Потому что у мрака твой голос, — Грэм смотрит на доктора Лектера устало и обезоружено. В его глазах нет больше страха или отчаяния. И Ганнибал с удивлением чувствует, как собственный пульс ускоряется, как в горле гулко колотится сердце. Он делает еще несколько шагов и оказывается совсем рядом с Грэмом. Тот слегка наклоняет голову набок, не отрываясь, смотрит на Ганнибала, и доктор с изумлением замечает, как в этих синих глазах, темных, как воды Атлантики, разгорается страсть, азарт охотника, граничащий с животным вожделением. Грэм делает шаг, и они оказываются почти вплотную друг к другу. Он обхватывает плечи Ганнибала, и тому кажется, что он даже сквозь плотную ткань пиджака ощущает, насколько горячи ладони Уилла, чувствует его прерывистое дыхание на своем лице, и впервые за долгие годы понимает, что больше не властен над своими эмоциями. — Скажи мне, что я не сошел с ума, Ганнибал. Скажи, что я не ошибся. Скажи, что я смог увидеть тебя настоящего. Одно слово — и мы можем исчезнуть. Сегодня. Прямо сейчас. Ты и я… Скажи, ты — Чесапикский Потрошитель? — Да. Да, Уилл, — доктор Лектер словно падает с обрыва, прижимает Грэма к себе, трется щекой о его лицо, вдыхает запах его волос. Он и представить не мог, насколько откровенным и отчаянно прекрасным может быть этот их разговор — последний в старой жизни, первый в их новой жизни. Это исповедь, обещание, клятва. Доктор Лектер чувствует, как Грэм целует его в висок, и почти мгновенно — резкую боль в голени, ноги подкашиваются, пол будто стремительно летит вбок и вверх. Удар в солнечное сплетение — и Ганнибал, задыхаясь, падает на колени. Руки вывернуты назад: холодок на запястьях, щелчок, еще один. Он еще пытается встать, когда тупая боль горячо разливается по затылку, и мир начинает разваливаться на части. Последнее, что слышит Ганнибал — такой знакомый и такой желанный голос, звучащий отвратительно буднично: — Дело сделано, Джек. Запускай группу, можете брать. Надеюсь, на камерах все четко. На основании записей получите ордер на обыск дома. Отпираться он не будет. … И темные воды Атлантики смыкаются у Ганнибала над головой. 11 апреля Доктор Лектер слышит медленные уверенные шаги. Каждый день он прислушивается к звукам в коридоре больницы. Он так давно ждет его. Ганнибал поднимается и подходит к стеклу. — Здравствуйте, доктор Лектер. — Здравствуй, Уилл. Если бы я видел тебя каждый день, вечно — я бы все равно помнил этот момент. Грэм поднимает руку, касается ладонью стекла. — Говорят, предательство и прощение сродни влюбленности. Вы простите меня? — Уилл слегка приподнимает бровь, он улыбается. А потом разворачивается и уходит.