Невозможная одержимость демона

Обычно, когда кто-то заинтересовывается тем или иным человеком, тот человек начинает занимать у заинтересовавшегося все его мысли. Правда, иногда этот процесс может длиться всего несколько секунд (пока заинтересованность не будет удовлетворена, или же не будет заменена другой), а иногда растягивается на целые месяца и года. И, согласитесь, быть заинтересованным кем-то несколько лет — это же очень странно и ненормально, не так ли? И, что самое страшное, обычно такое длительное и сильное влечение к человеку может перерасти в настоящую одержимость, а одержимость, как известно, ни до чего хорошего не доводит. Как известно, чем сильнее заинтересованность человека в ком-то, тем больше тому приходится делать для её удовлетворения. Бывают ещё случаи, когда получить удовлетворение слишком сложно, или же вообще нельзя. Решительно настроенные люди обычно начинают повышать планку, изобретая всё новые и новые способы, а нерешительные, трусливые или просто уставшие молча довольствуются своим поражением. Ужасно, когда заинтересованность или одержимость обусловлена ненавистью, но всё то же самое, обусловленное любовью, может привести к ещё более страшным последствиям. Правда, объекту этих обоих чувств в любом случае придётся несладко. А что, если внезапно появившееся (или же, наоборот, накопляемое в душе годами) влечение не обусловлено ни тем, ни другим? И что, если его испытывает и не человек вовсе, а, скажем, кто-то вроде… Демона? …С самого первого дня их пребывания в этом маленьком, захолустном городишке, который, правда, очень многое в себе скрывал, он наблюдал за ними. Оценивал их силу и возможности, не выпуская из поля зрения ни единого их шага; он наблюдал за ними так хорошо, как только мог, добавляя к тому огромному количеству уже давно узнанной о них информации всё ещё и ещё. Было смешно даже предполагать, что эти наивные, чистые и совершенно беззащитные существа смогут хоть как-то ему помешать, хоть как-то отсрочить или прервать исполнение его хитрых, выверенных и вызубренных от и до планов. Дети… Такие милые и невинные дети, двенадцатилетние близнецы. Даже если бы они приложили все силы к тому, чтобы как-то помешать или навредить ему, у них всё равно бы ничего не вышло! Даже если бы они, эти Пайнсы, захотели бы с ним сразиться, то только бы проиграли. Чего же ещё можно ожидать от детей? И всё же он знал, что сражение состоится. Знал, что они победят, потому что просто не умел ошибаться. Когда этот день — день, который должен был стать днём его триумфа — настал, он с самого его начала знал, что ничего у него не получится. Они всё же победили его. И в те самые минуты, когда существо, что в принципе не могло умереть, уже покидало этот, и все другие миры, его последней мыслью было: «А всё-таки они… Молодцы.» И всё же, несмотря на сокрушительное поражение и смерть, он знал, что ещё вернётся. Вернётся слабым, униженным, вернётся ради самого возвращения, потому что уже никогда не сможет воплотить в жизнь прежние планы, но всё же вернётся даже несмотря на то, что возвращаться ему не к кому и незачем. Хотя… Осталось же семейство Пайнс. Остались же близнецы. Они не были теми, к кому он что-то чувствовал, ведь, вернувшись, он уже ничего ни к кому не чувствовал и ничего не хотел, но Диппер и Мэйбл были единственными, кем он так сильно был заинтересован, и к тому же Билл знал, что быть вместе им предначертано судьбой. Судьба… Такая странная, безжалостная штука, что свела их в один солнечный летний день, теперь вызывала у демона чуть ли не восхищение. Не то, чтобы он был рад тому, как она поступила с ними, но всё это определённо было ему очень… Интересно. Да-да, именно интересно; правда, не так сильно, как были ему интересны они. И снова он, как в старые, добрые времена, наблюдал за ними, подмечая каждый их шаг. Вне всяких сомнений, эти брат и сестра росли прекрасными людьми, но это его совершенно не касалось. Будь они хоть самыми ужасными и кровожадными детьми во всех известных ему вселенных и их альтернативных реальностей, он бы всё равно остался с ними. Ведь так предначертано судьбой. Шло время, а они всё больше и больше заинтересовывали его. Наконец, через некоторое время он решился начать с ними контактировать. Первые его «контакты» были довольно странными и малообещающими, в первую очередь, для самого Билла: он вдруг внезапно, перед самым их носом скидывал книги с полки, заставлял разбиваться маленькие зеркала, разливал их напитки по столу, причудливо искривлял отбрасываемые ночником тени (иногда они даже складывались в простые слова вроде «привет», «я здесь», «удачи», «смотри», «ха-ха» и прочие)… Кстати, ночник на тот момент уже подросткам купили именно из-за этих проделок. Биллу нравилось смотреть на то, как искажаются страхом, удивлением или гневом их лица, когда он в очередной раз делал что-нибудь этакое, но ещё большее удовольствие ему приносили те моменты, когда они по-настоящему сильно пугались, ярко выражая свои чувства. Но потом и этого ему стало мало. Теперь он не только пугал близнецов, но и вполне мирно взаимодействовал с ними или их вещами, либо же оставлял небольшие послания на клочках плотной жёлтой бумаги, которой каждый раз придавал разные запахи: иногда бумага пахла гнилью, иногда — тухлыми яйцами, иногда — сыростью свежей земли или запахом мокрого от дождя асфальта… Его забавляло то, что старшему близнецу — Мэйбл — вполне нравились все эти запахи, а также он с удовлетворением отмечал про себя, что его форма всё больше начинает напоминать физическую; правда, он всё так же, как и раньше, старался быть невидимым для своих подопечных. Но шло время, и Билл желал всё большего и большего. Уже через месяц он мог свободно разговаривать с Диппером и Мэйбл, для удобства переходя на видимую человеческому глазу форму. Правда, им всё это страшно не нравилось, но желание демона, хотели ли они этого, или не хотели, стало для них законом. Теперь это общение стало для него настоящим наркотиком, без которого он не мог протянуть и дня. Он стал более раздражительным и грубым, и часто начинал вдруг относиться к ним как к слугам, а не как к подопечным. Демон попросту не понимал, что делает не так. Казалось бы, он делал всё и даже больше, чтобы как можно больше и лучше влиться в их жизнь, пребывая с ними каждую секунду, но его дикое, изматывающее влечение всё большим грузом наваливалось на его плечи, терзая и изматывая сознание. Между тем, брата и сестру тоже сильно изматывала постоянная слежка и ужасное поведение с его стороны, и Диппер не преминул как-то сказать ему об этом на весьма повышенных тонах. После этого Билл решил задуматься над своим поведением, и изменить своё отношение к близнецам, но это не помогло, и только усугубило ситуацию. Разрываясь от ужасного, наконец доконавшего его чувства, он впал в настоящее, неподдельное бешенство, и жизнь младших Пайнсов превратилась в кошмар. Они больше не могли, не хотели так жить, но и Билл тоже не мог: всяческие издержки и отдаления от них делали ему только хуже. Уставшие, измотанные адской жизнью в одном доме с совершенно неадекватным, сошедшим с ума демоном разума подростки окончательно забросили учёбу и оборвали контакты со всеми друзьями, но это лишь навредило им. Как-то раз Мэйбл, содрогаясь от плача, в истерике крикнула Биллу, что лучше наложит на себя руки, чем решится продолжить жизнь в этом аду, и тот, рассвирепев, чуть не задушил её — ведь как же мог он лишиться своих любимых, обожаемых близняшек?! Но обе стороны этого ненормального, нереального и абсолютно ужасного конфликта понимали, что так продолжаться больше не может. Правда, поняли они это немного по-разному. …Шипя, рыча и завывая от злости, Билл бесновался в комнате брата и сестры, которые, за неимением другого варианта, в свои неполные пятнадцать всё ещё спали в одной комнате, буквально переворачивая её вверх дном и превращая все их вещи в негодность. Он не знал, где на данный момент находились они сами, но это его, как ни странно, на данный момент совсем не волновало. Главной целью сейчас было на хоть на долю процента избавиться от адского, совершенно ненормального, выворачивающего наизнанку влечения к ним. То было влечение и быть с ними, и обладать ими, и раствориться в них, растечься по их жилам, смотреть их глазами, быть каждой клеточкой их тела; вскрыть их грудные клетки, добраться до сердец и поселиться в них навечно… Всё. Совершенно всё, что угодно. Даже причинить им боль, даже убить их — теперь Билл был готов на всё. В комнате царил полнейший ужас. Розовая и голубая подушки, ещё несколько минут тому назад спокойно лежащие на кроватях, были разодраны, и теперь абсолютно вся небольшая комната была завалена перьями из них. Перья были на самих кроватях, на полу, столе, книжных полках, подоконнике и даже на шкафу. Дверцы шкафа были широко распахнуты, и одежда из них валялась по всей комнате, и даже в самых, казалось бы, недоступных её уголках — на настольной лампе висели серые шорты Диппера, ярко-розовый носок Мэйбл лежал на внешнем подоконнике раскрытого окна. Везде валялись изодранные книги и учебники, множество карандашей и ручек из двух — зелёного и красного — стаканчиков, ещё недавно стоящих на столе, были рассыпаны по полу; сами стаканчики лежали в разных углах комнаты. Покрывала с кроватей были сдёрнуты на пол, и теперь лежали там, смятые и присыпанные перьями из подушек, вываленными из шкафа вещами и несколькими карандашами из стаканчиков. Побушевав некоторое время, Билл понемногу начал остывать. Он знал: нужно что-то делать. Нужно, чтобы близнецы навсегда забыли его, нужно стереть память о себе из их голов, предварительно забравшись в них же — так когда-то о н и с, а м и победили его. Этот способ казался таким лёгким… Да, нужно найти их, и забраться в их разум… Это же очень просто. Всё равно иного выхода нет, так пусть же лучше он погибнет. …— М — Мэйбл… — дрожащим от холода и слёз голосов произнёс Диппер, щёлкая замком в ручке балконной двери. Сейчас они, содрогаясь от холода, прятались от разгневанного демона на лоджии. — К — как думаешь… Что нам делать?!  — Н -не знаю… — заикаясь, произнесла его сестра, натягивая ворот малинового свитера на нос. — Мне так плохо, Диппер… Скорей бы это закончилось… Тот некоторое время молчал, задумчиво глядя куда-то в даль за окном, а потом со вздохом сказал:  — А ты думаешь, мне хорошо?.. Мне уже жизнь не мила стала. В последнее время я всё чаще думаю о смерти… Потому что так жить просто невыносимо.  — Так давай… Мне, если честно, уже плевать. На всё плевать. Я схожу с ума! По щеке её брата скатилась слеза.  — Мэйбл… — всхлипнул он, опускаясь перед ней на колени и беря ладони сестры в свои. — Ты только скажи… Только намекни… Я сразу! Мы должны сделать это вместе…  — Вместе… — тихо повторила она, глядя куда-то за его плечо. — Так что нам мешает?.. Давай, пока он не… Не… Не договорив, она глухо разрыдалась и обняла Диппера так крепко, как только могла.  — Да, да… Я мигом! — прошептал он, чмокая её в лоб и обнимая в ответ. — Сейчас я открою окно… Ты точно не хочешь передумать?  — Передумать?! — ахнула та. — Давай скорее! Сжав её ладонь в своей, брат быстро оглянулся в сторону двери, после чего повернулся к окнам лоджии и щёлкнул задвижкой, открывая оконные рамы. С улицы на лоджию тут же ворвался сильный ветер с мелким снегом, и он инстинктивно зажмурился, и сжал ладонь Мэйбл ещё крепче.  — Пусти, — прошептала она. — Подсади меня.  — Ты что… Хочешь уйти без меня? — испугался он. — Я подсажу тебя, но прыгнем мы вместе. Тут без вариантов, сестрёнка. И Диппер грустно, криво улыбнулся ей, а после помог забраться на узкий подоконник и, подтянувшись на руках, влез на него сам. Мэйбл сжала его ладонь своей и одобрительно кивнула. В этот момент она пыталась улыбаться, но у неё это плохо вышло. Шмыгнув носом и вытерев рукавом свитера глаза, она сжала братскую ладонь сильнее, при этом чуть накреняясь вперёд.  — Ты ничего не почувствуешь, — прошептал он, видя по её выражению лица, как та волнуется. И они прыгнули. Когда всё было уже кончено, с лоджии послышался чей-то полный боли нечеловеческий рёв.