Квартира

Она сидит в кресле и читает, ее босые стопы зарываются в густой ворс ковра. Кот давно закончил со своими расчетами и теперь любуется ей, отложив бумаги в сторону. Они нечасто оказываются рядом в последнее время: его напряженный график, ее учеба и что-то еще, о чем Коту совершенно не хочется думать, не оставляют героям Парижа никакого выбора. В последнее время она грустит. Кот не может сказать, отчего, не может вспомнить даже, когда это началось. Грустила ли она два месяца назад? Грустила ли она, когда он выпускался из коллежа? Или это началось еще раньше? Кот Нуар не знал. Он списывал симптомы грусти на усталость, на озабоченность из-за грядущих экзаменов или поджимающих сроков, но пора признать: ей грустно. Что бы она ни переживала, она делала это очень тихо. Почти незаметно. Чуть сильнее сведенные брови, чуть более ранний уход с вечернего патруля, чуть более прямая спина, маленькая неловкость при приземлении, незаметная шероховатость в шутливом ответе на очередную котострофически безуспешную попытку привлечь внимание... Леди перестала приносить на квартиру всяческие памятные безделушки, периодически забывала покормить Бэт, не оставалась на ночь и иногда едва сдерживалась, чтобы не накричать на него, всерьез накричать, чего не было еще со времен его глупейшего самопожертвования, оставившего на память о себе длинный шрам (которым Нуар втайне гордился). А еще она начала гулять по ночам, и во время таких прогулок тщательно его избегала. Ее фотографировали и выкладывали эти фото в сеть, строили бессчетные догадки, но сама Ледибаг никак этого не объясняла ни фанатам, ни Коту. И была грустной. Уже очень много недель. С ней что-то происходило, что-то плохое. Она держалась. Держится. Гордая, сильная, независимая Леди, не желающая даже признать, что ей нужна помощь. В чем-то Кот ее понимает. В худшие его дни, когда неотрывные кошмары об отце и Леди преследовали Адриана каждую ночь, только костюм держал его. Адриан мог выть в подушку, расшвыривать диски, беспокойно метаться по комнате, как запертый в клетке зверь, отводить взгляд, когда отец (Хищная Моль, привыкай, Адриан, привыкай) холодно приветствовал его за завтраком, но Кот Нуар - нет. Кот Нуар продолжал веселиться, сыпать каламбурами, на ходу составлять для Леди нескладные четверостишия и букеты из цветов с уличных клумб. Плакать от страха за жизни двух самых дорогих для него людей мог позволить себе только Адриан. Он понимал ее, и от этого еще сильнее хотелось укрыть ее от всего, изничтожить все, что заставляет хмуриться эти брови и поджиматься губы, стереть с лица земли саму причину ее грусти, ее отстраненности, ее холода. Сейчас, в широкой полосе света, падающей из окна, она кажется очень спокойной. Солнце путается в прядях ее волос, очерчивает лицо, чувственный изгиб губ, длинные ресницы, кажущиеся сейчас совсем светлыми, покрытые веснушками щеки, тонкие руки. Леди редко когда бывает такой: в домашней рубашке и брюках, босая, с распущенными волосами, от трансформации - только маска на лице, не дающая узнать ее личность. И не скажешь, что она - самый сильный человек, которого он знает, а он знает немало сильных людей. Кот оставляет свои расчеты разбросанными по полу и потягивается, с наслаждением разминая затекшую спину. Леди вкладывает закладку между страниц и поднимает на него взгляд. Он не знает, читала ли она что-то грустное, но взгляд у нее проясняется не сразу. — Мне пора, — неохотно говорит Кот, покосившись на часы. — Нужно отнести всю эту макулатуру в офис. — Вернешься? — Леди откладывает книгу и тоже потягивается, потирая шею. Под ее белоснежную рубашку, застегнутую на все пуговицы, уходит старый шрам, начинающийся у самого горла. Долгая битва, сложный злодей... Проследив за его взглядом, Леди поспешно одергивает воротничок и встряхивает головой. Волосы скрывают белесый след. — Вернусь, если ты будешь здесь, — Нуар на мгновение прижимается губами к ее руке, наслаждаясь ощущением мягкой кожи, а потом привычно уже отступает за секунду до очередного возмущенного "Кот!". — У меня еще двести с лишним страниц, — Леди демонстрирует ему книгу. Или использует книгу как повод отнять руку. — С учетом твоей скорости чтения... — Второй стеллаж, третья полка, шестая книга слева, — она закатывает глаза. — Второй том. — Я вернусь, — обещает Кот. Леди улыбается и салютует ему книгой. *** Кот возвращается, когда все сроки давно вышли, и не рассчитывает застать ее на месте. Третий час ночи, все-таки. Но она тут. Все в том же кресле, книга лежит на подоконнике, а сама Леди спит... нет, не спит. Плачет. Она плачет, свернувшись в кресле, и Кот видит только ее очертания - тонкие линии и мягкие изгибы. Всю ее окутывает глубокая тень. – Ледибаг? Что случилось? – спрашивает он, пересекая комнату. Кот опускается на пол перед креслом и про себя думает, что нужно купить еще один коврик как раз для таких случаев. Глупая мысль пропадает, не успев оформиться, – каждый беззвучный всхлип ощущается как удар. Кот - хороший напарник и верный друг. Без него Леди вряд ли бы побеждала столь часто. Он сильный. Но он абсолютно, совершенно беспомощен перед ее слезами. – Я сейчас, – на всякий случай говорит Кот, хотя вряд ли она вообще слышит его. В дверях он оглядывается, и проклятое ночное зрение не даёт ему не заметить. Тонкие руки, узкая спина, сейчас сгорбленная и дрожащая, сведенные на переносице брови, вцепившиеся в волосы скрюченные пальцы, сползший плед, который некому поправить... Ей плохо. На кухне горит свет, стоит на столе нетронутый чай, на плите стынет его порция ужина. Она готовила для них двоих. В другое время эта мысль наполнила бы его теплом, но сейчас он слышит ее резкие болезненные выдохи так, будто кто-то впечатал их в его сознание и поставил на бесконечный повтор. Его Леди там, за стеной, ей плохо, а он не знает, как и чем помочь. Он приносит ей воды и ставит на подоконник стакан. – Расскажешь? Ледибаг неистово мотает головой, не отрывая рук от лица, и хвостики бьют ее по щекам. Такой детский, беспомощный жест. Ей ведь скоро двадцать, как и ему, а она такая маленькая в этом кресле, такая хрупкая, такая тонкая, и дрожит, дрожит, дрожит от внутреннего напряжения и боли. – Все будет хорошо, – говорит он, опуская ладонь ей на плечо. – Иди ко мне. Ледибаг напрягается, вскидывает на него заплаканное красное лицо, и сидит так секунду-другую, а потом обмякает и ерзает в кресле. Кот легко устраивается рядом, настолько она маленькая. Он обнимает ее, укутывает в плед, гладит по плечам и спине, чувствуя ее ладони на своей груди. Ледибаг намеренно пытается контролировать дыхание, и Кот не мешает ей. Плач стихает. Кот смотрит на ее открытое теперь лицо, и вид опухших и покрасневших век, треугольничков слипшихся от влаги ресниц, мучительного излома бровей - свидетельств ее боли, которую он не в силах ни прекратить, ни облегчить... Он подносит к губам ее безвольную ладонь и целует в самый центр. – Прости, – шепчет он. Уголок ее губ чуть дёргается: – Все в порядке. Леди умудряется сказать это совсем не лживо. – Что бы тебя ни мучило, моя Леди, я всегда буду рядом. Я люблю тебя. Ты со всем справишься. Ты сильная, безумно сильная, и ты никогда не будешь одна. А ещё ты очень умная. И добрая. И храбрая. У тебя непоколебимая воля и сердце воина. Все пройдёт. Все закончится. Все будет хорошо. Кот говорит это ей в макушку, продолжая гладить спину, которая почти перестала вздрагивать. Он уже начинает думать, что все в порядке, когда происходит это. Она поднимает на него глаза. Темные. Больные. Несчастные. Закусывает губу, сжимает в кулаки ладони и просит. Кот не сразу понимает, чего именно. — Пожалуйста, — хрипит она, тычась сухими, ржавыми от слез губами ему в щеку. — Кот... пожалуйста... — Пожалуйста - что? — Он хватает ее за плечи и мягко отстраняет. Ее лицо выражает странную смесь боли, обреченности и отчаянной решимости, когда она резко сбрасывает не удерживающие ее больше руки напарника, подается вперед, вжимая собой Нуара в кресло, и быстро целует. Он не отвечает, она отстраняется, вперивая в него тяжелый взгляд исподлобья. Кот проводит языком по губе, а она на вкус соленая. — Пожалуйста, Котенок, — четко повторяет Ледибаг и целует снова, медленнее. — Мне... нужно. И он сдается.