Ангел

Очередные съёмки шоу — много людей, кричащие фанатки, шутки Позова, громкий голос Сережи где-то на заднем плане. Все готовятся к записи, волнуются, словно это не очередной выпуск «Импровизации», а какое-то важное событие, происходящее раз в несколько лет. Странно, но вечно смеющийся Антон в этот день сказал всего лишь пару слов, не выходил из своей гримерной до самой записи, старался ни с кем не пересекаться. Такое поведение парня говорило о том, что у него какие-то личные проблемы. А это значит, что Шастуна нужно как можно больше вызывать в сценках, чтобы тот немного расшевелился. Вот и сейчас остальные участники шоу не подходят к двери Антона, стараясь сильно не шуметь и спокойно дождаться начала программы. Это же несложно, правда? Ну, а потом уже можно будет как следует достать Антона.

***

Когда до съёмок остались считанные минуты, Шастун всё-таки выполз из своей гримерки, становясь около ребят и ожидая пока начнётся шоу. Вот уже и громкие аплодисменты и приветственная речь Паши Воли раздается где-то совсем близко. И через секунду уже начинают выбегать из своего «убежища» парни, громко крича приветствия. Вот настаёт очередь Шастуна, и он, как хороший мальчик, выбегает из-за кулис, приветствуя публику. Все начинается хорошо — все те же вопросы, сценки и шутки. Все парни любили, когда им хлопали и кричали. Слава — это круто. — И следующая импровизация, — объявляет Паша, краем глаза поглядывая на приглашенного гостя, — опции! Антон тут же выдыхает, когда следом за этими словами Воля называет имя Попова. Антона уже очень долгое время не вызывали с ним в пару, а тем более в опциях, так что бояться здесь нечего. А значит можно спокойно сидеть и думать о своём. Ведь подумать действительно есть о чем… Но когда Паша вызывает Шастуна, тот по привычке сразу встаёт и идёт на сцену, даже не понимая, что вызвали именно его. — Вот это поворот, — улыбается Арсений, словно зная, что так должно быть и мило улыбаясь на публику, хотя Антон знает, что тот сам не понимает, почему его вызвали в паре именно с ним. Паша объявляет сценку, в которой должны «существовать» парни. В этот раз Арсений — отец, а Шастун — сын. Они должны были о чем-то говорить, конечно, но оба не знали о чем. Когда импровизация началась, то Антон тут же начинал запинаться, не зная, что сказать. Ему было не по себе, хотя он даже не понимал от чего. Неожиданно прозвучал громкий сигнал кнопки, на которую усиленно нажимал Воля, останавливая всю сцену, и Шастун, выдохнув, стал слушать следующую команду ведущего. — Назовите любую эмоцию, — обращается Паша к приглашенному гостю, который улыбался и смотрел вперёд, кажется, даже не замечая, что сценку остановили. — Похоть, — неожиданно выдаёт звезда, все же поворачиваясь в сторону Воли. Тот только вскидывает брови в удивлении и, кивая, дает знак продолжать. Парни с мгновение стоят, не понимая, что происходит. И вдруг, совершенно неожиданно для всех, Антон падает на колени, при этом громко выдыхая: — Папочка… С минуту — тишина. Молчат абсолютно все: от участников до фанаток-шипперов. Все, кажется, даже боятся вздохнуть. А Шастун просто смотрит на Арсения, даже не замечая всего вокруг. И тот смотрит в ответ, смотрит серьёзно и властно, словно на самом деле хочет подчинить. — Перерыв пятнадцать минут, — неожиданно раздаётся голос ведущего, и Антон вздрагивает, но не может отвести глаза от чужих. Все тихо начинают расходиться, а Шастун так и не может оторваться от голубых, как океан, глаз. И отрывается только тогда, когда эти самые глаза смотрят с расстояния не больше десяти сантиметров, а чужие руки мягко хлопают по щекам Антона, пытаясь вывести его из ступора. И когда Шастун наконец может расслышать то, что говорит Попов, то слышит только «пошли, Антон». Он не понимает, куда они идут, зачем и для чего. Но все равно не задаёт никаких вопросов, до конца не осознавая, почему у него все тело в мурашках от одного только прикосновения Арсения к его плечу. Но вот когда его заталкивают в его же гримерку, закрывают дверь на замок и его самого прижимают к стене, грубо схватив за волосы, Шастун начинает понимать, что что-то пошло не по плану. — Как ты меня назвал, Антон? — рычит Попов на ухо краснеющему парню, прижимаясь к нему всем телом, — повтори. — Арс, — начинает сопротивляться младший, дергая руками, — я… Но парень тут же был перебит чужими губами, грубо сминающими его собственные. Это было настолько неожиданно, что Антон не сделал абсолютно ничего для того, чтобы оттолкнуть Арсения. И Попов расшифровывает это как немой ответ на вопрос. Когда он все же отлип от чужих губ, то Шастун даже не открыл глаз, чтобы посмотреть на парня напротив. — Антон, — рычит старший, и парень тут же открывает глаза, — я сказал повторить, ты меня не слышал? — Папочка. Шастун это сделал настолько покорно, что Арсений не выдержал и тут же прижал к себе это чудо, целуя и медленно перемещая руки на обтянутый джинсами зад. Антон неожиданно даже для себя самого громко застонал в чужие губы, когда руки Попова сильно сжали его задницу. Старший тут же отстранился и, тихо посмеиваясь над такой бурной реакцией парня, надавил на чужие плечи, чтобы тот сел на колени. И он, даже не сопротивляясь, сел. Кажется, Арсений слишком быстро расслабился, когда начал расстегивать свои джинсы и не заметил, как Шастун начал отползать назад. — Антон, — спокойно произносит Попов, снимая джинсы до колен и садясь на свободный стул, — иди сюда. Тот еле-еле кивает и, не решаясь ослушаться, подползает к Арсению. Он руками опирается на чужие колени и, зная, что от него требуется, тянет руки к боксёрам, но его бьют по ладоням: — Без рук. Антон только тихо выдыхает и, убирая руки за спину, пытается зубами спустить вниз мешающую ткань. Но Попов, видя, что парню нужна помощь, снимает боксеры сам и, вплетая руку в чужие волосы, надавливает. Шастун нагибается и тут же берет в рот, насаживаясь до половины. Он пытается шевелить языком, чтобы доставить максимальное удовольствие, но, кажется, Арсению это не нужно — он и так стонет, запрокидывая голову от приятных ощущений. Но через несколько таких поступательных движений ртом Попову становится мало, и он задаёт собственную глубину, вставляя практически до конца. — Глубже, Антош, — хрипит старший, — я знаю, что ты можешь. Жалкие хрипы Шастуна тонут в бесконечных стонах старшего, а рука, цепляющая чужие мягкие пряди, начала сжимать их сильнее, чуть ли не до побеления кончиков пальцев. Это было настолько хорошо, что Арсению казалось, что он может умереть от этого. — Ангел, хватит, — все-таки хрипит Попов, отталкивая от себя Антона. Он поднимает парня на ноги, снимая чужие джинсы вместе с бельем, и кидает их куда-то в сторону. Он притягивает его к себе и вынуждает сесть на свои колени. Арсений поглаживает чужой зад и, чуть сжав, резко пододвигает его к себе вплотную. Глаза в глаза, дыхание смешалось в одно, а те чувства, которые испытывают оба — не передать словами. Они сидят слишком близко для того, чтобы смотреть друг другу в глаза, но они смотрят и видят в них друг друга. Кажется, им весь мир не нужен, главное — они рядом. Арсений наспех облизывает пальцы и, подставляя их ко входу младшего, начинает вводить оба, но его останавливает Антон: — Не надо, Арс. Не трать время. Конечно, можно было бы задать много вопросов зачем и почему, но Попов не стал этого делать — ведь у них уже меньше десяти минут. Когда Арсений начинает входить, все идёт на самом-то деле неплохо. Видимо Антон достаточно долго себя готовил. Неужели это все было сделано специально? Когда член старшего находится внутри уже почти весь, то Шастун начинает двигаться сам, насаживаясь до упора и практически соскакивая со ствола. Громкие выкрики Антона сливаются с тихим рычанием Арсения в безумно возбуждающую мелодию, которую хотелось бы слушать всегда и везде. Попов был уже на пределе, когда Антон, вновь громко крича имя своего любовника, кончил на собственный живот, даже не прикасаясь к себе. А Арсений, чувствуя как плотные стенки охватывают его, кончил следом, заполнив парня внутри. Было действительно жарко находиться так близко, дышать одним воздухом и смотреть в чужие глаза, наполненные… любовью? Тишину нарушали только тихие вздохи и выдохи, значащие больше, чем слова. И поэтому парни, не говоря ни слова, наконец встали со стула, на котором сидели и который чудом не развалился. — Я люблю тебя, папочка, — неожиданно раздаётся голос в тишине гримерной, и Арсений дергается. — И я люблю тебя, — после минутной паузы отвечает Попов, глядя в чужие глаза, — ангел.