эй, диджей, все нормально

Аудиовизуальное искусство — срань страшная и Юра в нем честно ничего не понимает. «Охуенно», — отвечает он Отабеку. «Давай ещё». И не врет ни словом. Ему и правда до жуткой, стыдной тошноты охуенно, и он не разбирается нихуя, и давайте ещё. Пожалуйста. Ему отвечают смайликом — смайликом, блядь — и видосом, на заставке которого один Беков пульт. Отабек пишет — совсем новая, я один записывал, без визуального сопровождения. Юра милостиво кивает сам себе — один так один. Даже лучше. У Отабека на экране телефона не видно лица — только руки. Отабек тянет пальцы под синтетический рокот, сжимает, дергает, пуская пунктирный дребезг, подкручивает, как гитарные колки. Трогает. Трогает он. Потрогает. Блядь. Юра думает — вот я мудак. Думает — надо быстренько дослушать, досмотреть, и тогда уже отписаться, что из этого можно хореографию вылепить. Нужно. Все охуеют, упадут и немедленно поставят шестерки за артистизм, как по старой системе. Охуеют точно, у Алтына такого ещё никогда не было. Прошлую произвольную ему ставил Виктор. Гора, разумеется, не пошла к Магомету в Алматы, поэтому алматинский Магомет сам летел в Питер — Юра даже спасибо Виктору сказал за такую несговорчивость. Забрал, правда, обратно свое спасибо, когда Виктор увидел Бекову запись у него на экране и спросил, не слышал ли Юра песню про кислотного диджея. Юра сказал сначала — ты что, ебнутый. Сказал — что за древняя хуита. Сказал — блядь, Никифоров, какая же ты сука, а Никифоров смотрел на его злое горящее лицо и ржал. Отабек, на счастье, этого ничего не знал. Послушно выгуливался по Питеру и со стоическим ебалом терпел, пока Виктор вопил ему от бортика, что все не то и все не так, и где руки твои, Алтын, не было рук сейчас вообще. А ручки-то вот они. Бек так этими руками сейчас тянется, гнется, ломается в пальцах, запястьях белеющих. Мизинчик отставляет, как английский лорд. Фокусник, блядь. Отабек колдует, летая пальцами над пультом, схватывает ладони в кулак. Пульт местами светится красно, нервно, как запрещающий знак, и у Отабека кончики пальцев, большого и указательного, вымакнуты в этой красной подсветке — как когда прикрываешь рукой солнце, и пальцы напросвет становятся почти прозрачные, алые от кровеносных капилляров. Отабек тянется левее и вымазывает ладони целиком в красном, тревожном свете. У Юры в голове взрывается сирена. Отабек протягивает раскрытые веером пальцы — красные, прозрачные. Нежно, доверительно, почти со страхом — как к чему-то бьющемуся, самому драгоценному, как Юра в своем Агапэ пытался дотянуться, коснуться чего-то, как — Отабек касается и отдергивает, как обжегся. Юра воет, зажав у рта кулак.