Quiet As An Ocean

Он тронулся. Ему кажется, что эта мысль даже не подлежит сомнению: спустя неделю после пробуждения парень стал сплошным дерганым комком нервов – глаза реагируют на любое движение, а руки беспрестанно тянутся к пачке сигарет. Джонас не знает, как с этим справляются другие, но ему, пожалуй, везет: в ту же ночь, когда он просыпается в собственной кровати, а не оказывается со спутанными и обрывочными воспоминаниями на острове, парень почти сразу – стоит ему выйти из комнаты – понимает, что есть человек, которому пришлось куда хуже. Конечно, если забыть об этом, вряд ли бы что-то радикально изменилось, живи он с Реном, Ноной или Клариссой. Как ни прискорбно признавать (хотя ничего постыдного в этом нет), у него здесь нет никого, кроме отца, а потому, дабы сбежать от всепожирающего одиночества, ему все равно пришлось бы искать, куда прибиться. В тот момент, впрочем, парень этого еще не осознает – просто закуривает, сидя рядом с новой сводной сестрой, бездумно уставившись в постепенно светлеющее небо, а затем уходит, когда чувствует, что та начинает засыпать. После второго пробуждения все становится хуже – реальность происходящего ощущается куда отчетливее, а потому какое-то время он и правда не знает, куда себя деть и что делать с раздраем внутри. Надев маску скучающей отстраненности, Джонас старается поменьше смолить при родителях и худо-бедно поддерживать разговоры «ни о чем» с Алекс. В школе он, в то время как Рен и Нона стараются соблюдать иллюзию «нормальности», попросту отмалчивается, слушая вежливый обмен банальностями и мысленно отмахиваясь от назойливой тяжести их общей тайны, о которой никто не хочет говорить вслух. Дни кажутся постоянно переворачивающимся комком шипов, позволяющим одному острию сменять другое, и эта череда ярких, обрывочных, но абсолютно не запоминающихся ощущений сводит его с ума. Он не знает, где прошла та грань, у которой он сорвался, но, спустя какое-то время, увидев Алекс, нервно выскальзывающую вечером из дома, парень следует за ней. Его обуревают напряжение и страх, которые разом испаряются, стоит ей замереть на берегу океана. Она всего лишь ищет способ вновь начать жить, как и он, как и они все. Всего лишь пытается отстраниться, а может, напротив, что-то понять. Он видит, как девушка нервно закусывает губу, как пальцы ее правой руки впиваются в ладонь, как едва заметно дергается ее подбородок, – и с этого момента она становится его спасением. Или же новой одержимостью. Возможно, так он нашел способ переживать те события не самому, а через нее, возможно, просто сфокусировался на том, чтобы присматривать за ней – все-таки девушке пришлось нелегко и до этой чертовщины на острове. А может, правильного ответа, как всегда, нет, и здесь намешано все и сразу. Иногда ему кажется, что в этом есть что-то неправильное и извращенное – преследовать собственную сестру, пусть он и не помышляет ни о чем плохом, и в такие моменты Джонасу хочется выть волком, потому что это единственное уже привычное времяпрепровождение, когда его не разрывает изнутри и ему не хочется лезть на стену от незнания, куда приткнуться. Потому что когда он думает об этом, то не испытывает ощущения бесполезности и ненужности. В один момент парень не выдерживает и решает убить двух зайцев сразу – перестает курить. Во-первых, родители стали косо на него поглядывать, да и в целом такое количество никотина едва ли положительно сказывается на здоровье, а во-вторых он осведомлен о грядущем дискомфорте и легкой ломке, и это, возможно, на какое-то время отвлечет его от этой странной слежки за Алекс, если уж называть вещи своими именами. Он злится на самого себя, ругается с отцом и думает о том, как же его все задолбало и как бы послать весь мир в задницу. Только вот спустя два дня этой беспрестанной, сконцентрированной на нем самом ярости, Джонас замечает, как сестра возвращается домой куда позже обычного, посреди ночи тихо скрепя дверью и юркая в свою комнату, в одночасье шлет всю правильность по ранее обозначенному назначению, берет пачку сигарет и идет к ней. Парень сердито закуривает, боковым зрением замечая, с каким странным упоением Алекс втягивает носом воздух, и сжимает свободную руку в кулак, мысленно усмехаясь. Внутри разливается тепло, даря временное, очень хрупкое, с ощущением уже, пожалуй, привычной неправильности, спокойствие. Шло бы все в задницу, – про себя повторяет он, утверждаясь в правильности этих слов, докуривает сигарету и поднимается, чтобы уйти. От его взгляда не ускользает растерянность в глазах Алекс и то, как она едва заметно вздрогнула – по эту сторону любое нарушение привычки способно вселить яростное чувство паранойи. Девушка бросает на него неуверенный взгляд, тут же отводя глаза в сторону – только вот Джонас видит куда больше: как дрогнули ее губы, как резко она вздохнула, как напряглись ее пальцы, впившиеся в подоконник. Он неловко пожимает плечами и усаживается обратно, даря Алекс извиняющуюся улыбку. Так они и сидят – привычно, пока ее не начинает клонить в сон, после чего парень, согласно принятому ритуалу, легонько сжимает девичье плечо и уходит в свою комнату. Вопреки всему ему становится немного легче – только вот Алекс, кажется, наоборот начинает замыкаться в своем сумасшествии. Он видит это в каждом ее вдохе, слове, жесте, словно чувствуя боль и отчаяние, пронизывающие сестру. Что ж, возможно, в конце концов он и правда стал переживать все произошедшее через девушку. Джонас чувствует, что теперь уже она стоит у какой-то грани, и не знает, хорошо это или плохо. Потому что ее груз куда тяжелее, чем тот, что несет он. В конце концов Алекс срывается – или, по крайней мере, готова это сделать. Он чувствует это во время очередной ее прогулки к океану. Сперва девушка как обычно идет по пляжу, а после отстраненно смотрит на волны, только в этот раз в воздухе витает что-то еще. Он может за многим наблюдать спокойно, да и то, как девушка мерзнет на холоде, яростно кусает губы и переживает внутреннюю истерику, стало привычным зрелищем, – только вот когда она отшатывается от очередного порыва ветра, Джонас пугается. Этот страх словно вдребезги разбивает стеклянный кокон отстраненности, висевший над ним все это время, – он даже не думает о том, какие мысли может вызвать его внезапное появление у сестры, а просто срывается с места и кидается к ней. Она бьется в истерике, не замечая ничего вокруг и отчаянно вцепляясь в его толстовку, стоит ему оказаться рядом, – и Джонас прижимает девушку к себе, принимаясь медленно поглаживать ее по спине и бормотать почти не фальшивое, но какое-то неуверенное «все хорошо». Алекс приходит в себя, но, кажется, ей либо все равно, как он тут оказался, либо она прекрасно все поняла, и, пожалуй, это как нельзя вписалось бы в картину их нынешнего, вывернутого кассетной лентой мира. Даже в такой буре он замечает, как девушка ежится, пусть ей и абсолютно наплевать на это, а потому почти инстинктивно стягивает с себя шапку и надевает на нее, чувствуя, как горячо становится в районе сердца. Она хохочет, заливаясь слезами, и ему почему-то нестерпимо хочется улыбнуться этой отчаянной искренности – что он и делает, когда Алекс наконец немного успокаивается и заглядывает ему в глаза. Он смущен и свободен, пусть даже на эти короткие мгновения, и оно дорогого стоит, потому что теперь Джонас, по крайней мере, знает, что у них есть – или может быть – надежда. Они стоят так еще какое-то время. Парень продолжает поглаживать Алекс по спине и вызывает такси, а по приезду домой отводит на кухню, чтобы сделать горячий чай и хоть как-то попытаться предотвратить наверняка поджидающую их обоих простуду. Все так же молча он следует за ней в гостиную, где девушка включает телевизор и лениво щелкает каналы, пока ей не надоедает. Чай заканчивается, и Джонас разворачивает так предусмотрительно кем-то оставленный на краю дивана плед, укрывая себя и сестру. Так они и засыпают, прижавшись друг к другу и в кои-то веки чувствуя что-то за границами привезенной с острова дымки.