Sleep Tight

— Не останетесь с нами выпить, сонбэ? — Инсон ослабляет узел на галстуке строгого офисного костюма, откидываясь на спинку стула, — сегодня новенький из соседнего отдела проставляется. — Не могу, Чон-щи, совсем никак, — Сынджун устало прикрывает веки, под которые пробивается холодный лунный свет из распахнутого порывом ветра окна. — Ну какие могут быть неотложные дела вечером пятницы, — ворчит под нос подчиненный, собирая раскиданные в беспорядке бумаги на столе Пака.       Тот загадочно ухмыляется и скашивает глаза на часы. 23:17. Он успеет до полуночи, если очень повезет.       Город безразлично слепит его огнями вывесок и уличных фонарей. Всё до боли знакомое, но чужое, чужое. Не стоило, наверное, менять уют их городка на бесконечные этажи мегаполисов. А пришлось. Мужчина с тревогой всматривается в дорогу, отгоняя дрожь в лежащих на руле руках. Он обязан успеть.       Номера этажей на табло сменяются под удары пульса где-то в ушах. Со стороны это могло бы смотреться даже красиво: своеобразный слоу моушн, ага. Связка ключей в руках Сынджуна звякает пугающе громко. В прихожей форменный беспорядок: перевернутый табурет, обувь раскидана по полу, как будто кто-то до него отчаянно спешил. Успел ли? — Чжихун-а, — тихо зовет Сынджун, расчищая себе путь на кухню сквозь мебельные завалы.       Тишина.       Он на ходу скидывает пиджак и, не включая свет, осматривается. Признаки жизни подает разве что приоткрытый холодильник — пустой, не считая полочки с соусами. На его дверце чернеет длинная борозда от когтей, и мужчине остается только радоваться, что он не подскользнулся ни на чем, как в прошлый раз. Пак внутренне содрогается, вспоминая прикосновение острых зубов к разбитому затылку — с ним живет не безобидный котик, отнюдь.       Сынджун не слышит, кожей чувствует чужое присутствие и поднимает взгляд к окну, чтобы увидеть отражение холодного света луны за своей спиной. — Прости, что так поздно, — мужчина широко улыбается темному силуэту по ту сторону.       Угрожающее рычание из темноты сменяется звуками, отдаленно похожими на всхлипы. — Всё хорошо, я здесь, — Сынджун раскрывает объятия навстречу острым когтям, которые незамедлительно впиваются в его лопатки, и даже не вздрагивает, когда клыки проходятся в районе шеи. — Кимчи, — голос у Сынджуна тихий, успокаивающий, а руки теплые-теплые. — Я в порядке, не бойся, — человеческая речь дается ему с трудом, из-под пушистых ресниц на Пака смотрят янтарные глаза оборотня, — до завтра пройдет.       Сынджун не хочет говорить, что завтра уже наступило, а могло и не. И нет, он не боится, просто знает, чего стоит лишний час ожидания и попытки не потерять себя окончательно. Снова и снова. И не сойти при этом с ума. — Спать хочешь? — мужчина ерошит волосы цвета пепла на ощупь похожие на вольчью шерсть; желание поскорее лечь после целого дня работы становится всеобъемлющим, а прибраться и заказать поесть он сможет завтра (так же, как и обработать царапины на спине).       Чжихун мотает взъерошенной головой и смотрит на него обиженно, как будто это кто-то другой разнес полквартиры, заодно прикончив недельный запас продуктов. — А чего хочешь? — Пак устало улыбается: у его ручного зверя, несмотря на умилительно растрепанные кудряшки и румянец на щеках, буквально на лбу написано: "я ждал целый день, давай, возьми меня уже".       Лунный свет, будто в насмешку, сливает их силуэты именно сейчас. Кимчи тем временем тянет лапки к ремню на дорогущих брюках, и да, где вы видели оборотней в одежде, зачем вообще? Сынджун сдавленно стонет: он не мазохист и точно пожалеет, но каждый раз ведется, как подросток с гормонами вместо мозгов. — О боже, нет, — сбивчиво шепчет Пак, пока острые коготки путаются в пуговицах его рубашки.       Чжихун ластится к нему отчаянно, волчья температура обжигает в сравнении с человеческой — Сынджун плавится в янтарном мареве и поддается: мнет ладонью горячее голое бедро, мажет губами по раскаленным вискам, шее, ключицам. Ким толкает его к кухонной столешнице, недвусмысленно намекая на излишнесть прелюдий. Пак кое-как выпутывается из остатков одежды, и холод ночного воздуха сменяется прикосновениями, которые обжигают до самых костей.       Оборотень скулит, когда его сажают на стол, подхватив под коленки, и сам обхватывает пальцами чужой член, насаживаясь на него, насколько позволяет неудобное положение. Сынджун с глухим стоном толкается глубже и ощущает, как на плече смыкаются длинные клыки. Позже, он пожалеет об этом позже.

***

      Оборотни создают пары на всю жизнь. Пак Сынджун едва ли знал об этом, когда выцепил из пекарни в родном городишке молчаливого диковатого юношу с неестественно седым цветом волос. Тот вечно вздрагивал от резких звуков, а от случайных прикосновений дергался, как от удара током. Мужчина просто пожимал плечами — у всех свои странности, и продолжал приходить каждый день в скромное заведение под предлогом свежей выпечки. Конечно, на него косились с неодобрением. Но Кимчи так мило прятал смущенно-обрадованный взгляд под длинными ресницами и кусал губы всякий раз, когда их руки невзначай соприкасались, что Сынджун даже думать не мог ни о чем больше. А потом оказалось поздно.       Они сбежали из города, пока никому из поборников семейных традиций не пришло в голову вцепиться чужаку в глотку: уехали в ночь, не сказав ни слова родным, и Сынджун до сих пор не жалеет, надеясь, что и Чжихун — нет. Зато, им точно не понадобится обогреватель этой зимой.