Бунт на корабле

Ацуши понятия не имел, зачем он попросился матросом именно на этот корабль, ведь теперь, когда по палубе его носило из стороны в сторону, как какую-то тряпку, у него ещё и проявилась морская болезнь. Кажется, любой другой закоренелый мичман-пьяница в самом расцвете своего кутежа держится на ногах лучше, чем бедный парень, который не знает, вывернет его наизнанку сейчас, или когда очередная волна качнёт «Мафию». Ступая на борт, парень был преисполнен решимостью и надеждой на светлое будущее, не обратив должного внимания на имя этого фрегата, а зря. Взгляд лейтенанта с самого начала говорил либо о том, что он всех и вся ненавидит, либо о том, что Ацуши нужно бежать отсюда как можно быстрее на своих двоих. — Накаджима Ацуши? — рыжеволосый капитан стоял, опершись локтем о штурвал, и скептически оглядывал рискнувшего вступить на борт матроса. Стоило беловолосому кивнуть, как капитан молча указал куда-то в сторону, где, предположительно, располагалась каюты. — Твой инвентарь там. Приступай. Матрос хотел было отрапортовать, но вдруг что-то стеклянное оглушительно разбилось о борт корабля под чей-то радостный возглас, доносящийся откуда-то с носа корабля, и вздрогнул, оглянувшись с непривычки. Капитан в это время прислонил руку к лицу, разочарованно вздохнув и нахмурившись. — Т-так точно, капитан! — Вышло достаточно неуверенно, даже приставленная к виску рука дрогнула, и Ацуши поспешил ретироваться, абстрагировавшись от чувства провожающего капитанского взгляда в спину; чуть ли не рванул бегом, когда корабль, отчаливая, покачнулся на волнах, и матрос едва не упал носом в палубу. По истечению нескольких дней Накаджима, протирал он полы шваброй, проверял такелаж или люки на их закрытие, он постепенно начал чувствовать, словно находится на корабле-призраке. Кроме изредка ходящего мимо лейтенанта, держащего бортовой журнал в руке, Ацуши не видел никого: ни остальных матросов, ни мичманов, ни боцманов со шкиперами — только он один. Любопытство от безысходности разъедало изнутри, но спросить не позволяло или воспитание, или предписанное ему младшее звание. Он что, попал на какой-то корабль-отщепенец? Капитана Ацуши видел и подавно реже, да и того только за штурвалом, а услышанные обрывки фраз о самом адмирале на палубе «Мафии» казались древними легендами. Почему? За неделю матрос его даже не заметил.

«Как Господь, — горько усмехался про себя Накаджима. — Все о нём говорят, но никто его не видел…».

Небо сегодня серое и отвратительно невзрачное, воздух гораздо прохладнее, чем был несколько дней назад, но покамест терпим. Нос «Мафии» разрезал волнующееся море под крики обеспокоенных погодой чаек и буревестников. Корабль качался, то слегка накреняясь в сторону, то наклоняясь вниз, а то заново поднимаясь над волнами. Ацуши сначала бегал по палубе со шваброй весьма активно, а потом как-то сдал, останавливаясь и глубоко дыша. Противный комок подступал к горлу, в глазах начинало плыть, а ноги стали ватными. Парень опёрся боком о стену надстройки, закрыв глаза, понимая, что работа на корабле вовсе не для него. Казалось, что вот-вот содержимое желудка окажется вне его — забавно, что матросу же потом это всё и убирать, — как вдруг что-то коснулось плеча. Ацуши даже не понял, что именно, пока не услышал знакомый голос: — Не стой столбом. Тебя брали сюда не пугалом для чаек. Сбоку вырисовывался силуэт лейтенанта. Худой, бледный и черноволосый, всегда нахмуренный, серьёзный, он смотрел на матроса, как на отброс общества. Наверное, он на всех так смотрит. Ацуши хотелось мотнуть головой, и он ею мотнул, вдруг осознавая, что сделал это очень зря — виски мгновенно словно свинцом налились, пришлось прикрыть рот рукой. На мгновение ему показалось, что лейтенант сочувственно вздохнул. — Даже пару недель не продержался. Хотя бы за борт не прыгнул, как остальные. «Как остальные?». Накаджима, естественно, захотел тут же спросить сию интригующую историю об этих самых загадочных остальных, упомянутых лейтенантом, но тошнота неприятно подступала к горлу, потому горе-матрос лишь дрожаще выдохнул, зажмурившись. Его сейчас вырвет, боже. Вот это жесть к концу первых восьми дней, конечно. — Возьми это, — слова лейтенанта звучали достаточно глухо. Губы Ацуши почему-то дрожали, будто он замёрз, да и открывать рта не хотелось по понятной причине, но преподнесённая на ладони лейтенанта карамелька с ментолом вынуждала это сделать. — От морской болезни помогает. Шагай в каюту. Ментол неприятно обжёг язык; что поделать, Ацуши не любил мяту, но выхода нет, коли сейчас это единственное средство от выворачивания кишок. Колкий и густой рвотный комок всё ещё оставался у горла, и Накаджима даже не заметил, как, шагнув, тотчас покачнулся, падая. Палубу могло украсить красивое кроваво-алое пятно из-за разбитого носа, но реакция лейтенанта не заставляет себя ждать. У него воистину реакция кошки, покуда как у матроса — грация картошки. Черноволосый придерживает матроса крепко, чтобы тот удержался на ногах. В каюте не на много теплее, чем снаружи, на корме. Скромная кровать кажется теперь ужасно мягкой, стоит голове коснуться прохладной подушки. Бескозырка упала на пол, но в таком состоянии даже чистоплотный Ацуши не решается её поднять, хоть рука и тянется. По крайней мере, тянулась, пока не была остановлена рукой лейтенанта, что присел рядом на стул, сняв свою фуражку. — Глупец. Зря пошёл в матросы, — холодно изрёк он, переворачивая кисть Ацуши ладонью вверх, начиная массировать её вместе с запястьем. Прикрыв глаза, Накаджима чувствует, как становится легче. Голова не так кружится, тошнота отступила. Что бы он делал, если б не лейтенант? Ацуши осматривает каюту совершенно бесцельно, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь, и останавливается на бейджике лейтенанта, прицепленном на белоснежную рубашку: «Лейтенант Рюноскэ Акутагава». «Рюноскэ, значит…» — Отставить вялость. Оклемаешься — ступай на палубу. Люки за своим закрытием сами не проследят. Акутагава ещё какое-то время массировал запястья незадачливого матроса, а потом, встав, поставил на тумбочку пачку антигистаминного. Дверь каюты тихо закрылась, и в голову закрались мысли, что лейтенант Акутагава на «Мафии» не только ещё и корабельный секретарь — иначе зачем Рюноскэ всюду держать при себе бортовой журнал? — но и выполняет некоторые функции лекаря. «Это потому, что на корабле никого из них нет?» — пронеслось в голове горе-матроса. Ох, зря он выбрал морское училище, зря… Тупой болью в голове отозвалась причина, почему парень решил вступить на борт. Тяжёлое детство отозвалось на том, что Ацуши спешил поскорее сбежать из сиротского приюта, и ему было, право, всё равно, куда. Мореходная школа открыла набор, а это было отличной возможностью покинуть стены ненавистного и устрашающего места. Возможно, покачивание фрегата на волнах помогло бы отвлечься от гнетущего прошлого, о котором Ацуши не хотел даже вспоминать, помогло бы забыть его. Помогло бы?.. Вкус ментола совсем перекрыл собой чувство подступающей рвоты. Возможно, стоило бы поспать, но Акутагава просил долго не лежать, и потому долг зовёт! Ацуши глубоко вздохнул, приподнимаясь, надевая бескозырку обратно, поправляя синий воротник. Он сжал в руке пачку антигистаминного, если снова укачает. Так, на всякий случай. Воздух неприятно заколол лёгкие, по коже пробежали мурашки. Как-то незаметно вне каюты стало очень холодно, и Ацуши поёжился, стуча зубами. Обхватив себя руками, пытаясь согреться, не в силах держать столь привычную швабру в дрожащих руках, да и вообще ходить по палубе вне более-менее тёплой каюты, он был очень удивлён, когда услышал недовольные возгласы и крики, доносящиеся откуда-то, где стоял капитан. Он явно был не один. — Убери свои руки от штурвала! — едва ли не рычал капитан Чуя, явно, судя по звукам, кого-то отталкивая. — Это не шутки! — Но там ведь айсберг, это такой шанс! — парировал словам Накахары незнакомый голос. Ацуши непроизвольно вздрогнул, когда до него дошла суть происходящего. В паре миль от правого борта «Мафии» чётко виднелась верхушка самого настоящего ледника. По спине пробежал холодок. — Сгинь в каюту, чёртов ты суицидник, иначе пойдёшь на корм акулам! — Чуя, если опять судить по звукам, кого-то грубо толкнул и уронил на пол. Очевидно, что специально. — Сгинь, пока не выбросил за борт. — Не ценишь ты простых человеческих радостей, капитан, — отвечает владелец голоса, рьяно желающий наплыть на айсберг. Ацуши не видит ни капитана, ни адмирала из-за надстройки, переступая с ноги на ногу, пытаясь согреться — мысль о возможной пробоине совсем не греет, а тонуть в ледяных водах не хочется. Накаджима слышит спускающиеся вниз шаги, слышит, как они стихают в коридоре кают, где-то в стороне капитанской. «Мафия» плавно лавирует, обходя проклятые куски льда, грозящие дырами в борте и покорёженным килем. Ацуши понимает, что, в отличие от адмирала, капитан с кораблём идти на дно не хочет, и навязчивая мысль постепенно отпускает. Только холодно. Очень холодно. Кажется, даже губы побледнели, а вода в стоящем рядом ведре немного замёрзла. — Не стой. Не примёрз, — раздаётся голос теперь рядом, и на этот раз знакомый. Лейтенант смотрит на матроса привычным равнодушным взглядом. — Т-так т-точ-чно. — Зубы парня стучат, и Акутагава вздыхает. Он абсолютно спокойно снимает лейтенантский пиджак, хотя обычно ходил без него, накидывая тот на плечи матроса, мичмана, боцмана и, наверное, штурмана в одном лице, что стоит в штанах до колена да рубашечке в минусовую температуру. — Иди и оденься теплее, — спокойно говорит Рюноскэ. — Пиджак занесёшь. У Ацуши, кажется, даже глаза от такого снисхождения заблестели. Он кивнул, поспешно направляясь к себе, пару раз поскользнувшись по пути — торопился. Ручка двери в каюту ледяная, и Накаджиму терзают сомнения насчёт того, как они так быстро из мягкого тропического тепла перешли в холод. Привыкать ли? Парень сползает по стене, грея ладони дыханием. Он не хочет говорить о том, что бежал из приюта так быстро — и нет, не в буквальном смысле, — что, вступая на борт первого попавшегося корабля в порту, был гол как сокол. Матросская униформа, что на нём была, являлась единственной. Даже вещей никаких. «Я стану сосулькой, — думал матрос, ёжась, — если верну пиджак». Тепло теплом, а совесть неприятно грызёт. Ещё и в каюте как-то не сильно уж и жарко, всего-то на пару градусов выше, чем снаружи. Матросские хоромы никто не снабжал обогревателями. …Лейтенант поднимает голову, слыша стук в дверь. Заполнение бортового журнала прервалось вошедшим матросом. — Лейтенант, это Ваше, — Накаджима дрожащей рукой протягивает белоснежный пиджак, пытаясь улыбнуться и выпрямиться, делая вид, что ему не холодно. Акутагава прищурил глаза, смерив парня взглядом, и матрос выпрямляется. Здесь теплее. — Я сказал тебе одеться теплее, пока мы в холодных водах. Профессионально лечить тебя здесь от застуженных лёгких никто не будет. Накаджима смотрит в пол. Ему нечего ответить, потому лишь пожимает плечами. Молчит и лейтенант, закрыв бортжурнал. — Я пойду, — Ацуши разворачивается, полностью приготовившись идти и храбро мёрзнуть, но голос Рюноскэ останавливает. — Я знаю, что в матросской каюте царит собачий холод. — И как это влияет на мои обязанности? — Сляжешь с простудой — замены тебе нет. Суди сам и сядь. Накаджима скрестил руки на груди, пытаясь согреться, сидя на краю кровати лейтенанта и корабельного секретаря в одном лице. Парень даже не поднимает головы, смотря на свои ноги, и совсем не ожидает вдруг увидеть, как ему под нос суют чашку горячего кофе. Рюноскэ на Ацуши не смотрит, отвернувшись к иллюминатору. За стеклом темнеет, слышен приглушённый шум волн, лёгкие покачивания корабля стали уже достаточно привычными.

Тепло.

Парень медленно анализирует сделанные дела за день. В принципе, он не так уж много потеряет, просидев здесь совсем чуть-чуть. Он согрелся, держа в замёрзших руках горячую чашку, и уже не стесняется лейтенанта, сидящего за столом. Запахи моря и древесины разбавляются кофейным ароматом, не мёрзнут ноги. Ацуши начинает клевать носом, но чашку, к счастью, держит крепко. Открывая глаза каждый раз, сердце словно вздрагивает, и парень испуганно глядит на Рюноскэ, но тот будто и не замечает, что младший по званию засыпает на его кровати, в его каюте. Накаджима хочет идти, но его так разморило, что мысли мешаются. «Вставай! Нужно выполнять работу. Ты не просто так сюда пришёл, матрос!.. Но ничего ведь не случится, если я побуду здесь ещё пять минут? Здесь так тепло, а снаружи холодно, — разум понемногу уходит в забытье, а глаза закрываются. Волны за бортом убаюкивают. — Нет-нет, живо поднимайся. На корабль ты шёл не спать в чужих каютах. Живо!.. Ну, разве что ещё чуть-чуть». Рюноскэ приподнимает бровь, видя, как заснувший парень скромно пристроился на краю его кровати, подложив под щёку ладонь. Рука с чашкой свесилась к полу, вот-вот готовая разжать пальцы и с тихим стуком уронить дарованную посудину. Акутагава тихо наклоняется, аккуратно забирая кружку, а потом смотрит на спящего матроса. Такой… Бледный. Умиротворённое лицо, спокойное дыхание — воплощение некого идеала для Акутагавы. Рука будить матроса не поднимается. За эти дни младший по званию действительно носился по палубе только так, вставая раньше всех и ложась позже всех, иногда даже забывая или не успевая поесть. Возможно, именно из-за активности Ацуши и не замечал, что воздух постепенно холоднеет. Ацуши во сне было тепло. Рюноскэ укрыл его одним из одеял, устроившись на своей кровати сидя, опёршись спиной о подушку, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Ему не привыкать спать в такой позе, он часто засыпал за столом. Ночи бывают холодными, и пускай лучше Накаджима хотя бы одну ночь подремлет в тепле, а дальше уже как получится. Он заслужил. Кофе матрос, кстати, не очень любил. Главное, чтобы его не разбудили голоса из капитанской каюты. — Завязывай потрошить мой алкоголь, — Чуя снял чёрный пиджак, потягиваясь руками вверх и похрустывая шеей. — Если я его не пью, это ещё не значит, что он мне не нужен, Осаму. — Чу-уя на сене, — отвлечённо отвечает адмирал «Мафии», наливая в рюмку текилу. — Сам не пьёт и другим не даёт. — Не язви, — Накахара через зеркало, висящее у кровати между нею и корабельным глобусом, прожигает шатена взглядом. — Иначе я тебе эту рюмку в задницу запихаю. Дазай молчит. Слизывает соль с пальцев, опрокидывая в себя целую рюмку, а после закусывает долькой лимона. На лице ноль эмоций, он просто прикрыл глаза. — Сколько же ты пил несчастную текилу, чтобы… молчать, — Чуя вздыхает, садясь на свою кровать и раздеваясь. Ладони неприятно ноют от постоянного штурвала в руках, и рыжеволосый ненадолго замирает, глядя в пустоту. Ещё один рутинный и бесполезный день прошёл. Чёрная фуражка висит на маленьком крючке возле кровати, за стеклом иллюминатора — непроглядная тьма. Точно такая же тьма царит во взгляде карих глаз, устремлённом на капитана. Адмирал медленно встаёт, подходя к верному ему капитану. Холодные пальцы касаются острого подбородка, цепляют, заставляют поднять голову. Если Осаму хочет, чтобы Чуя посмотрел ему в глаза, то он обойдётся. Ресницы слегка дрожат, когда вместе с лёгким надавливанием пальца на нижнюю губу влажные губы касаются сухих, и рот опаляет горьковатая и терпкая жидкость, обжигает горло. Чуя морщится, готовый отпрянуть, сжимая пальцами прохладную простынь, но Дазай отодвигается сам. С подбородка стекает прозрачная капля, тут же утёртая белым рукавом. Адмирал с минуту смотрит в голубые глаза, а потом разворачивается, уходя из каюты. Чуя сглатывает, провожая Дазая презрительным взглядом и утирая рот рукой. — Бесишь, мразота корабельная. Пост сдал. Осаму пост принял и для того и выпил, чтобы не мёрзнуть на палубе.

Впереди долгая холодная ночь.

В последующие дни небо более-менее прояснилось. Тени чаек скользили по борту, словно снующие туда-сюда крысы, и Ацуши даже отвлекался на проскальзывающие по палубе тёмные фигуры, опасаясь, что это действительно корабельные грызуны, и за них Накаджиме может прилететь неплохое «а-та-та». Иногда он останавливал взгляд на сидящих на фальшборте или трубах поморниках, думая о том, как птицам хорошо летать. Здороваясь с проходящим мимо лейтенантом, матрос стал улыбаться, а Акутагава — кивать в ответ. Раньше тот просто мог лишь глянуть на Ацуши, а теперь стал реагировать. Чудеса. Бывало, что Накаджима успевал делать все свои обязанности за довольно малое время, проводя остаток дня, вперив взгляд в бесконечную гладь беспокойного, но светлого моря. Случалось, что сам капитан Накахара Чуя отдавал приказы — осмотреть такелаж (снова и снова), проверить боеготовность орудий. Ацуши подчинялся беспрекословно, а в голове продолжал крутиться один и тот же вопрос: «Почему он здесь один?». Только вот матрос не знал, кому бы сей вопрос задать. Адмирала он в глаза не видел («Он существует вообще?»), капитан всегда неразговорчив, а лейтенанта спрашивать как-то неловко. Нет, Ацуши обязательно спросит, только не сейчас… Не было даже квартирмейстера. Это какой-то Летучий Голландец, а не «Мафия», бороздящая просторы океана. Как-то ночью Ацуши раскачало не на шутку. Он выпил антигистаминного, но кровь продолжала пульсировать в висках, отдаваться в голове тупой болью даже после пары часов, а в горле будто свинец застыл. Было страшно вдохнуть, ибо матрос боялся, что его вывернет в собственной каюте. Немного качало по палубе, но Накаджима упорно решил выйти, чтобы подышать свежим воздухом. Хотя бы посидеть с закрытыми глазами в прохладе будет полезнее, абстрагировавшись от происходящего вокруг. Шум волн и столь привычный запах моря успокаивали, а холод неприятно, но бодрил. Ацуши сидел, опершись спиной о фальшборт, придерживая бескозырку рукой. Он массировал запястье, как ему делал лейтенант, понимая, что от тошноты это помогает. «Интересно, сколько сейчас времени?». — Сейчас полтретьего ночи, — раздался тихий голос над головой, словно его обладатель прочитал мысли Ацуши. — Почему не спишь, да ещё и на палубе, матрос? Накаджима тотчас открыл глаза, поднимая голову. Голос не принадлежал лейтенанту или проснувшемуся капитану, он был совершенно новым. Вернее, Ацуши его уже где-то слышал, но вот где? Перед парнем стоял высокий шатен в белой форме. Ацуши резко приподнялся, забывая о том, что ему плохо, приставляя ладонь к виску и теряясь в словах. Чёрт возьми, кто это? — Адмирал военного корабля «Мафия» Осаму Дазай, — мужчина непривычно легко улыбнулся. — Матрос Накаджима Ацуши, верно? Парень лишь кивнул, снова сгибаясь едва ли не пополам от тошноты. Он был готов уже развернуться, чтобы содержимое желудка ушло в море за борт, но адмирал оказался более чем понимающим. — Идём, матрос. В капитанской каюте есть кое-что, что тебе поможет. Ацуши был не в силах сделать и пары шагов, и ему было очень неловко, когда адмирал чуть ли не потащил его под руками по всей палубе. Шатен был весьма сильным, хотя… Не нужны мускулы, чтобы поднять худощавого выходца из приюта, который только и делал, что «в большой семье клювом щёлкал». Непроглядная темнота корабля сменилась мягким желтоватым светом тёплой каюты. Она, принадлежащая, по всей видимости, и капитану, и адмиралу, была гораздо просторнее каюты лейтенанта и, что естественно, одного-единственного матроса. В ней, как успел рассмотреть Ацуши, стояли две кровати, большой стол, корабельный звёздный глобус приятного тёмно-жёлтого цвета, бесконечное множество полок с книгами были развешены по стенам, и книги на них теснились с маленькими странными бутыльками с какими-то таблетками. Матроса усадили на обитый кожей стул, и Накаджима заметил одну неприятную вещь — петлю, висящую аккурат над его головой. Он даже поёжился, думая, для каких целей это висит в каюте капитана и адмирала. Ворох одеял на одной из кроватей медленно двинулся, и на матроса уставилась сонная пара голубых глаз. Спутанные рыжие пряди на голове выдавали разбуженного и очень недовольного капитана. — Какого чёрта? — рыжеволосый приподнялся на руках, смотря на адмирала Дазая. Тот шарил рукой в столе, не обращая внимания на заданный ему вопрос. — Ты зачем вытащил парня из его каюты среди ночи, полоумный? — Чшш, — Осаму не поднимал взгляда на капитана Накахару, вытаскивая из недр стола половинку лимона. — Подумает ещё, что ты меня не уважаешь. — Этот лимон у тебя в столе уже как оберег, несколько месяцев лежит, — Чуя зевнул, садясь на кровати и смахивая пряди с лица. — Ты решил парня отравить? Ацуши подозрительно покосился на протянутую ему дольку «оберега», даже отшатнулся, но последующие слова адмирала немного успокоили. — Тот оберег, как ты выразился, я не трогаю, капитан, а это новый. Резали с тобой на днях, если помнишь. — Надо было тебе его в глотку запихать, чтобы матросов не пытал, врачеватель проклятый, — Чуя наблюдает за тем, как Накаджима морщится от адской кислинки во рту, но молчит. Он знает, что от тошноты сие средство помогает на раз-два, стоит только потерпеть. Сопротивляясь желанию выплюнуть кислую дольку из-под языка, Ацуши и не заметил, как комок в горле отступил снова. Что ж, это действительно помогало. — Как ты ещё продержался здесь, с твоей-то морской болезнью? — адмирал стоит за спинкой стула, опираясь на неё руками. Накаджима пожал плечами, морща нос. — А что мне ещё делать, адмирал? — матрос проговорил это немного высоким голосом, силясь не убрать лимон изо рта. — Это моя работа. — Другие говорили также, — адмирал снимает фуражку, кладёт на стол. Его волосы растрёпаны, слегка взъерошены. Ацуши понимает, что сейчас именно тот момент, когда пора бы и спросить, почему «Мафия» так пустует. — Кто они — другие? — Накаджима языком убирает дольку лимона за щёку. — Почему я, простой матрос, выполняю работу канониров, боцманов, штурманов? Всего состава? — Ты у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец, — капитан Чуя горько усмехается. — Сгинули все. Понимаешь, очень трудно быть простым работягой, когда твой, грубо говоря, начальник — полнейший идиот, норовящий если не столкнуться с показавшимся на горизонте грузовым кораблём, то сесть на мель. — Лгун, Чуя! — адмирал смеётся, разводя руками. — Лгун, лгун, лгун. Не преувеличивай. — Не преувеличивай свои возможности, думая, что можешь управлять штурвалом силой мысли. Тебя вообще в это время здесь быть не должно, так какого чёрта? — Всё, всё, я понял, не злись, капитан, — Осаму ещё с минуту смотрит на матроса, а затем удаляется из каюты. Это вот он-то, этот загадочный и неуловимый адмирал-легенда на корабле? Ацуши, кажется, уже проглотил несчастную дольку цитруса, наблюдая за высшими чинами. Чуя потягивается, вскидывая голову, убирая пряди волос с лица. В глазах Накаджимы читается чистое непонимание, ему не хватает лишь ноги на стуле поджать, и выйдет чистый запуганный мальчишка-школьник. Он сидит так некоторое время, а потом, сглотнув кисловатую слюну после лимона, встаёт, стремясь покинуть капитанские «хоромы». Он чувствует взгляд капитана Накахары на своей спине, но, прикоснувшись к ручке двери, слышит тихий и уставший его голос: — Ты не думай, что твой адмирал такой придурок, — выдыхает Чуя, укрываясь одеялом и отворачиваясь к стене. Ацуши ненадолго останавливается, ожидая продолжения, и, собственно, дожидается: — Правда, демоны в его голове творят чёрти-что. Но не думай, опять же, что он позволит нам всем умереть, потонув, — Чуя устало усмехается, засыпая снова. — Ему самому утонуть в радость будет, а нас спасёт. Со дна вытащит, самоубийца чёртов. — Понял, — матрос кротко кивает, будто бы своим мыслям, и уходит, тихо захлопывая дверь. Адмирал действительно так хорош? Если верить словам капитана — а Ацуши, собственно, больше нечему верить, — то Дазай само воплощение жертвенности ради других. Теперь ясно, почему корабль движется так быстро, а адмирала днём не видно. Матрос ёжится по пути к своей каюте. От капитанской она расположена не так уж далеко, но всё равно парень успевает продрогнуть. Белый пар вырывается изо рта, стоит его открыть. Мыслей в голове так много, что несколько шагов до каюты кажутся сотней, и, в конце концов, Ацуши останавливается, обнимая себя руками, чтобы не замёрзнуть. «Почему мне ничего не рассказали о других? Они будто ушли от этой темы». Накаджима смотрит на тёмную палубу и вдруг резко разворачивается, замедляя шаг только возле каюты лейтенанта. Свет, сочащийся из-под двери, говорит о том, что Рюноскэ не спит. Акутагава весьма удивился, когда в начале четвёртого к нему заявился матрос, уверенно проходя к нему самому. Рюноскэ даже забыл, что сидит на кровати и совершенно не при параде, как говорится — одет лишь в рубашку и спальные свободные штаны. — Что случилось с другими? — матрос придвигает стул к кровати и садится на него, устремляя взгляд на лейтенанта. Тот приподнимает бровь, с минуту молча. Ему хочется спросить, а почему это младшее звание десятый сон сейчас не видит, но вопрос, который Ацуши осмелился задать, был не только терзавшим матроса больше всего, но ещё и больше всех его касавшимся. Он мог стать одним из тех других, бывших матросов, и лишь ему дано было знать, станет он продолжателем трагической, очевидно, линии младшего звена на «Мафии». — Не думай, что у нас всегда было по одному матросу, нет, — Рюноскэ смотрит в стену. — И не думай, что нас самих было лишь трое. На этом корабле ранее был и вице-адмирал, матрос. Знаешь, почему был? — лейтенант глянул на Ацуши. — Пятерых молодых матросов, в их числе — конопатчика и плотника, унесло во время шторма за борт. Волна окатила палубу, сломала фальшборт и просто-напросто забрала их с собой. Вице-адмирал же бросился за ними. — Но это же опрометчиво… — Ты не слышал, как адмирал кричал ему. Казалось, он готов был броситься за ним. Да, он бросился. Ацуши склонил голову к плечу. Неужели у «Мафии» такая печальная судьба? — Как он выжил? — Капитан отдал приказ спустить лодку на воду, не срезая всех канатов. Адмирал смог выловить лишь одного вице-адмирала, зацепившись за борт лодки. Если честно, я и капитан думали, что он погиб. — Но ведь был же шторм? — Был. «Мафию» едва ли не унесло на скалы, и благо, что буря закончилась. Я понятия не имею, как лодка осталась при корабле, но адмирал с вице-адмиралом остались в ней. С тех пор мне кажется… — Рюноскэ вздохнул снова, — …что не стоило поднимать канаты. Вице-адмирал погиб прямо на руках нашего адмирала. Итогом роковой ночи послужило то, что из экипажа в девять человек нас осталось трое. Теперь ты смекаешь, почему мы так часто вспоминаем других, смотря на тебя? Взгляд серых глаз многозначителен. Ацуши, не зная истории «Мафии», теперь составил ту цепочку событий, из-за чего корабль адмирала Дазая можно считать легендарным. — Капитан много времени проводил с адмиралом после того случая. Пришлось отдать швартовые в ближайшем порту, чтобы оклематься и починить корабль. В том шторме был утерян бортовой журнал, случилась пробоина левого борта, — лейтенант хрустнул шеей, наклонив её к плечу, и немного сполз спиной по подушке, почти теперь разлегшись на кровати. — Наверное, после того шторма у нас больше не будет никаких трагедий. Ацуши молча слушал. Вопросов как таковых не было. Эта история его совершенно не касалась, но теперь ему было даже неловко спрашивать о деталях. — И, да, если тебе интересны подробности. — «Лейтенант читает мысли?..» — Адмирал всегда начеку ночью, потому и стоит у штурвала. Тот шторм случился именно в ночные часы, когда на его нынешнем месте стоял вице-адмирал. Не берусь судить, но, кажется, у адмирала была серьёзная депрессия после всего этого, но благодаря капитану его печаль сдвинулась с мёртвой точки. Он весомо помог адмиралу, и потому я на всё закрываю глаза. — В каком смысле? — Накаджима встрепенулся, раскрыв веки. Он слушал с закрытыми глазами, приняв расслабленную позу, а теперь снова навострил уши. — В самом что ни на есть прямом, и это раз, — лейтенант зевнул, вытягивая ноги и устраиваясь удобнее. — Два — иди спать. Я устал. Матрос долгое время молчал, наблюдая, как засыпает корабельный секретарь и лейтенант Акутагава по совместительству. Он прикрыл рукой глаза, а затем встал, тихо уходя. Засыпающий разум тотчас отрезвел от холода, царящего вне каюты, и как-то Ацуши расхотелось идти к себе. Он потоптался у закрытой несколько минут назад двери, вновь обнимая себя, окидывая взглядом свои ноги в матросских штанах до колен, и вдруг понял, что не уснёт. После такого количества информации и в таком колючем морозе матрос просто-напросто пролежит оставшиеся часы сна, ёжась и вертясь в постели, и потому решительно повернул назад, и будь, что будет. Рюноскэ спал лицом к стене, прикрытый одеялом наполовину. Казалось, что он даже во сне всех ненавидит, но… Ацуши было холодно, и холод гнал под чужое одеяло. Тихо, стараясь не потревожить, матрос присел на кровать, отложив бескозырку на стол, на бортжурнал, и вздохнул. Сомнения охватывали. …Охватывали примерно так же, как и руки внезапно повернувшегося к пришедшему матросу лейтенанта, утягивающие ложиться. Краснь ударила в щёки, но тёплое одеяло манило гораздо больше, нежели одинокий мороз. Рюноскэ будто знал, что матрос к нему придёт, будто заранее готовился притянуть к себе. А раньше лишь кивал, когда Ацуши с ним здоровался. Накаджима так по-детски поджимает ноги, прижимая их коленями к животу, утыкаясь холодным носом в рубашку Акутагавы. Что ж, он понятия не имел, зачем ступил на борт с морской болезнью, но теперь точно знал, что даже со своим недугом никуда не уйдёт, пока ему тепло. Пускай и в чужой каюте. В иллюминатор начали проскальзывать лучи раннего солнца. Мягкие, еле видные, розоватые, они попали на белую макушку заснувшего в объятиях тёплого лейтенанта матроса, а ещё они же означали, что адмирал возвращается в каюту. Он медленно спускается с надстройки, открывает дверь, проходит мимо проснувшегося Чуи, стоящего у зеркала. Они никогда не разговаривают по утрам. Дазай снимает фуражку, ослабляет галстук, вешает на спинку стула пиджак и слушает, как тихо шелестит одежда капитана. Чуя стоит в одних штанах, зевая, и не обращает внимания на подошедшего сзади адмирала, не смотрит в его уставшие глаза, не реагирует на поцелуй в шею. У Осаму руки холодные, покрытые шершавыми бинтами. Очерчивает пальцами пресс капитана, второй рукой обнимая, будто обхватив. — У меня нет на это времени, — рыжеволосый хмурится, ставя шатену щелбан по лбу и отталкивая его ладонью в лицо. — Не сейчас, отстань. — Сейчас. Дазая не переубедить. Пальцы проскальзывают под ремень чёрных брюк, под резинку боксеров, и Чуя напрягается, когда члена касается холодная ладонь, сжимая ствол. Капитан в буквальном смысле задницей чувствует упершийся в неё же чужой стояк и недовольно шикает сквозь зубы. Пальцы трогают головку, слегка надавливают; Накахара непроизвольно выгибается, закусывая губу. Осаму терпит, пятная шею капитана укусами. Кусается сволочь-адмирал больно, оставляя кровоподтёки и синяки. Мурашки бегут по коже, стоит чуть выше укуса оставить засос вишнёвого цвета, но иногда Дазаю кажется, что Чуя сам пахнет пряной вишней в эти моменты. Адмирал одной рукой медленно надрачивает молчаливому партнёру, свободной расстёгивая рубашку. Он знает, что рыжеволосый будет стонать, только чуть позже. На боксерах выступает пятно предэякулята, в низу живота всё сжимается горячим и колючим комком. Чуя вынужден опираться на стену перед зеркалом, царапать её ногтями в безуспешной попытке приглушить желание. Впервые Дазай начал приставать, когда жутко напился спустя месяц после трагичного шторма, и довёл-таки дело до кровати. Чуя тоже пропустил рюмку-другую, но был гораздо трезвее адмирала. До сих пор, если честно, не понимал, как он вообще позволил Осаму себя повалить. Ещё бы не постараться выпить, когда буквально пару часов назад снял шатена с петли. Адмирал был очень трудным в понимании человеком. Всё держал в себе, ни с кем не разговаривал, только пил, но в меру, а тот случай не в счёт, и даже от капитана пытался скрываться. Хорошо, что не сумел скрыться — Чуя вовремя выхватывал лезвие с окровавленных пальцев, наблюдая порезанные едва ли не в мясо запястья; Чуя выбивал из забинтованных рук револьвер, приставленный к виску; снял разок с петли (а потом отпинал, но это уже отдельная история), когда адмиралу вздумалось повеситься прямо на балке в каком-то захудалом кабаке. И Чуе же потом было удивительно, что отчаянный самоубивец захотел с ним плотских утех впоследствии. Почему-то именно воспоминания о первом разе всегда лезли в голову, когда Дазаю припирало. Тогда, пьяный в валенок, он нёс несвязную околесицу о любви, о её потере, суициде и снова любви, и казалось, что пластинку у него заело. Чуя несильно вникал в этот бред, но мысленно, уже, конечно, после совершённого всегда крутил в памяти этот отрывок. Естественно, что каждый раз мысли спутаны. Но продолжают же ведь лезть в голову. Зеркало запотело от горячего дыхания. Накахара выдыхает сквозь зубы, постанывая редко, тихо и низко, приоткрывая рот и снова закрывая, уже не убирая стекающую с уголка губ слюну. Осаму не убирает руки, мягко двигая бёдрами, имитируя акт через одежду, свободной рукой оглаживая ягодицы партнёра. Он чувствовал себя отменной мразью и восхитительной скотиной, когда из депрессии его вывела физическая близость с другим, а позже он понял, что, собственно, и является шедевральными мразью и скотиной, когда осознал, что ни черта это не только не первый, но и не последний и далеко не единственный раз. Хотелось больше. Хотелось постоянно. Хотелось всегда и навсегда. Чуя вздрагивает, хрипло выстанывая имя адмирала, кончая в его мокрую ладонь. Штаны давно спущены, путаются в ногах, позвякивают бляхой ремня, когда рыжеволосый переступает с ноги на ногу, стоит пальцам в его же сперме надавить на колечко мышщ. Сначала всегда неприятно, и Чуя терпит, закусив уже искусанную губу. Внутри сухо, нежные стенки поддаются очень неохотно. Дазай оглаживает второй рукой напряжённый живот капитана, горячо выдыхая в его шею, уткнувшись в неё носом и закрыв глаза. Он знает, что партнёр нуждается в долгой растяжке. Откуда знает? Не хотелось больше получать пинка по затылку на утро и слушать, как ноет у Чуи поясница. Дазай разводит два пальца внутри ножницами, целуя в шею, наслаждаясь полноценным стоном. Клубочек нервов задет, и Чуя мелко дрожит, приподнимаясь на носки и прижимаясь грудью к прохладному зеркалу. Он сжимает и разжимает пальцы рук, будучи не в состоянии себя контролировать; сдерживается, чтобы не двинуть бёдрами навстречу пальцам. Этот проклятый адмирал умеет довести и до белого каления своими выходками, и до оргазма, и Чуя не знал, что его раздражает больше — первое или второе. Он теряет момент, когда Дазай, шагнув назад и в сторону, садится на постель, вынимая пальцы и утягивая капитана на свои колени. Ноги касаются приятной прохладной простыни, а вот ладони ложатся на шершавые бинты, покрывающие плечи Осаму. В каюте достаточно светло, и можно видеть мелкие шрамы, не скрытые белыми повязками. Тихо взвизгивает ширинка, Осаму облегчённо выдыхает, придерживая рыжеволосого за бёдра. Чуя — уж такова его натура — хмыкает, прежде чем насадиться. Обычно Дазай лез к нему в его же кровати, когда Накахара лежал, а сейчас посадил, ну надо же. Капитан смахивает пряди волос со лба, медленно двигаясь, держась за забинтованные плечи. — Неплохо скачешь, — на выдохе произносит Осаму полушёпотом, ухмыляясь и тут же получая лёгкий подзатыльник. Чуя огрызнулся, остановившись, тихо охнув, но Дазай, так и не дождавшись того, что рыжеволосый соизволит двинуться ещё раз, неожиданно валит на спину на холодную кровать, вставая сверху, не выходя. Он тяжело дышит, двинув бёдрами и толкнувшись, и Накахара, вздрогнув от контраста вспотевшей спины и прохладной простыни, стонет, цепляется за последнюю пальцами, закрыв глаза. Осаму в постели активен, грёбаный он кобель. Толкается резко и сильно, и от этого Чуе приходится закрывать рот рукой, мыча в ладонь. Воздух в каюте словно накалился, простыни налились жаром, в животе и паху ужасно горячо, в мыслях — сумбурно. Рыжие пряди разметались по подушке — их снова приводить в порядок. Жар разливается по низу живота, и Чуя, выгнувшись, кончает без посторонней помощи. Он даже не сильно-то и чувствует, как кончает следом Дазай, останавливаясь и чуть ли не заваливаясь на капитана, и сам капитан продолжает некоторое время лежать с раздвинутыми ногами, пока адмирал переползал на постель, накрываясь одеялом по пояс. — Не лезь ко мне больше с этим, — Чуя приподнимается, минуту сидя неподвижно, а затем встаёт с кровати. Дазай обожал наблюдать сонным взглядом, как капитан щеголяет перед ним с голой задницей, одеваясь и причёсываясь вновь. Накахара, хоть и представляет из себя злобную мелочь, готовую отвесить весьма внушительный апперкот под рёбра или сбросить за шкирку за борт, в постели замечателен, и самоубийца-адмирал не раз в этот убеждался и, пожалуй, ещё убедится. Он засыпает с чувством выполненного долга относительно и постели, и сданного поста совершенно спокойно. Почему относительно первого? Рыжий капитан говорит эту фразу каждый раз, и что-то ни разу она не повлияла на дальнейший исход событий. По крайней мере, сегодня он не будет кричать, если адмиралу вздумается взять курс «во-он на тот хорошенький айсберг» — голоса-то нет. Рыжеволосый, выйдя на палубу, какое-то время смотрит на бескрайний простор этого холодного и порядком осточертевшего океана. Небо безукоризненно серо, не видно ни одного просвета, ни одного облачка — сплошная серая мгла. Стоя на надстройке, Чуя глядит в подзорную трубу, опёршись рукой на перегородку возле штурвала, но перед тем как трубу эту взять, капитан проверил, не испачкано ли диоптрийное кольцо чернилами или ещё чем-нибудь цветным — плавал-знает, что адмирал со своим странным чувством юмора может это сделать, а ходить одноглазым пандой весь день снова Накахара не хочет, к тому же сомневается, что самому адмиралу охота прикладывать лёд к голове от серии ударов по ней. Смотрит на часы. Они, на золотой цепочке, продвинутые, с датой, и Чуя не удивляется, что на горизонте виднеется чёрная точка нужного им порта — Дазай не обманул, когда обмолвился, что прибудут они аккурат к этому времени, да и генерал-адмирал с ним согласился. Воздух заметно теплеет. Убирая подзорную трубу, Накахара слышит негромкие голоса там, внизу, и свешивается с перегородки, замечая лейтенанта с матросом. Непроизвольно капитан тихо усмехается, видя, как вечно угрюмый и неразговорчивый Рюноскэ хотя бы улыбается (но совсем слегка, так, уголком губ), когда Накаджима о чём-то ему вещает. Возможно, это судьба, раз молчаливый Акутагава сблизился с Ацуши, и ещё, верно, нужно официально возвести Накаджиму сразу до шкипера когда-нибудь, когда рак на горе свистнет, а Осаму не захочет отравиться крысиным рядом, только вот обязанности на парне останутся всё те же. Когда-нибудь… Капитан становится за штурвал, отвлекаясь от наблюдения за лейтенантом с матросом, когда как Ацуши, чем-то воодушевлённый и явно отвлечённый, даже за работу не принимается. Рюноскэ стоит с ним рядом у фальшборта, смотря вперёд. — В порту мы остановимся на несколько дней? — Ацуши держится руками за перегородку, улыбаясь, и лейтенант кивает. Накаджима хочет ещё что-нибудь спросить, только бы продолжить разговор, но вопросы в голову не лезут. Парень замолкает, тихо выдыхая «Понятно», и глядит вниз. Волны расходятся от «Мафии» причудливыми переливами, белоснежно сверкают и снова утопают в тёмно-синей пучине. Ветер сегодня несильный, треплет белые волосы матроса, эту его неаккуратно свисающую длинную прядь в правой стороны, и Акутагава не выдерживает. Он долго смотрел на трепыхающуюся белую прядку, и с самого первого дня, как Ацуши вступил на борт, ужасно хотел заправить её ему за ухо или хотя бы заколоть чем-нибудь. Матрос удивлённо поворачивается, глядя на лейтенанта, что только что коснулся его лица, убирая мешающую прядь. Рюноскэ даже значения не придал этому жесту, но как же, чёрт возьми, теперь неловко, когда матрос, смущённо улыбаясь, ещё и краснеет. — Спасибо, она мне постоянно лезет в глаза, когда дует ветер. Накаджима продолжает глядеть на водный простор, щурится, пытаясь разглядеть пункт назначения, и даже немного вытягивает голову, придерживая рукой бескозырку. Янтарные глаза распахиваются, когда Акутагава, неспешно наклонившись и закрыв их лица своей фуражкой, целует почти невесомо. Его губы тонкие и сухие, и Ацуши на мгновение думает, что оглох, слыша лишь дичайшее биение своего сердца в ушах. По ощущениям проходит несколько минут точно, хотя, на самом деле, не больше пары секунд, как Рюноскэ отодвигается и отворачивается. Накаджима прислушивается к крикам чаек над головой, сжимая рукой рубашку на груди и тупо глядя перед собой. Пунцовые щёки дисгармонируют по цвету со светлыми волосами и общей бледностью кожи. Какие… Неловкости, однако. Акутагава не сразу замечает, что к его руке, обнимая её же, прижимается смущённый парень, что-то тихо бурча под нос. Сверху, с надстройки, слышна ругань капитана, отчитывающего несанкционированно вскочившего адмирала, и ликование второго о приближающейся земле. — Ты так, чёрт тебя дери под хвост, каждый грёбаный раз будешь делать? — Чуя скрипит зубами. Ему уже надоело это фальшивое счастье, словно адмирал видит порт первый раз в своей жизни. — Не ценишь ты простые человеческие радости, капитан! — Дазай сонно улыбается. А Чуя ценит. Ценит, когда сходит наконец с этого проклятого неудачливого судна; ценит, когда пополняет запасы драгоценного вина, надеясь, что адмирал не опустошит их почём зря. Однако постоянно, несмотря на то, что Накахара и злится, он берёт самое обыкновенное шампанское, зная, как Дазай любит их разбивать о борт «Мафии» при каждом отплытии. Зачем он это делает? Кто его знает. Зачем Чуя это делает? Непонятно. Но он будет бесконечно продолжать это делать, пока «Мафия» может бороздить просторы океана. Пока «Мафия» ещё не потонула.