Шаг навстречу

Впервые они встретились на поле битвы. Гилберт никогда не говорил, что нашёл брата, как делали это Артур или Франциск. Они именно встретились. Может быть, это была судьба, может - прихоть бога, может - случайное стечение обстоятельств, о таких мелочах Пруссия не задумывался. Он не верил в судьбу, а с богом у него были личные и сложные отношения, в которые он никогда не вмешивал брата. Даже мысленно. Они встретились, когда Гилберт должен был умереть. Он чувствовал слабость, чувствовал, как медленно и тяжело заживали раны, чувствовал, как теряет силы, но выходил со своими людьми и дрался одним из первых. Гилберт никогда не прятался. Он был первым кто хватался за саблю, и он же был первым, кто поднимал кружку за победу. Или не поднимал, а просто пил - за поражение. Он был тем, за кем шли, и тем, кто вёл за собой, если Правитель требовал - и на смерть, чтобы умереть с ними. Гилберт не прятался за бумагами, он предпочитал быть с людьми и чувствовать их полностью, каждой жилкой. Каждой каплей крови. Чувствовать их радость и их боль. Он умел не хуже других воплощений разделять свои мысли и мысли людей, но в отличие от других - не боялся порой позволить своим людям, их настроениям, их боли и и радости завладеть собой. В те дни, перед встречей, Гилберт был уверен, что умрёт. Возможно, переродится, но не останется прежним. Они встретились на поле боя. Он проигрывал. Он не знал, что будет дальше, и он был ранен. А мальчик стоял посреди всего этого кошмара и смотрел на него. Задумчиво, оценивающе. Мальчик был очень просто, но аккуратно одет. Гилберт видел его раньше краем глаза, видел среди своих солдат, среди людей Родериха, рядом с кем-то из баварской делегации, но впервые - настолько близко. Мальчик смотрел на него очень внимательно, оценивающе, как будто не свистели вокруг пули, как будто не храпели кони, и ему самому под ноги не валился раненый француз. Гилберт знал, кто это. Он знал, как появляются воплощения, знал, что всем им нужно время, время и возможность сориентироваться, понять, кто они, но все эти размышления были хороши для мирного времени. В тот момент он видел только ребёнка, которого занесло в гущу боя. Ребёнка, которого могли убить, и воплощение ты или нет - будет больно, и боль будет сильной, практический невыносимой, и удар сабли, который должен был прийтись на мальчишку, пришёлся на руку Пруссии. У него не было времени парировать, и металл пробил руку до кости. Гилберт молча убил человека, вывез мальчика из свалки, передал на руки своим солдатам, соврал что-то о его родословной и пригрозил, что он с них лично спустить шкуру, если с мелким что-то случится. Времени даже на простой разговор не было, он развернул коня, возвращаясь в гущу сражения. Рана на руке начинала затягиваться. Мальчик появлялся всегда во время боя. Как будто специально, как будто проверяя. Гилберт всегда вытаскивал его, не потому, что страдал особыми моральными принципами, просто очень хорошо знал, что такое - оказаться между двух превосходящих тебя по силе сторон. Просто хорошо знал, как жестоки бывают люди. Даже свои люди. Но Гилберт слабел. Пруссия отступала, отступала и сдавалась, его люди отворачивались от него, он был на грани потери своей столицы. Мальчик перестал появлятся. Гилберт был этому рад. У него не было сил, и далеко не всегда была возможность выехать из массы людей даже на те несколько минут, что требовались, чтоб передать мальчика с пронзительными голубыми глазами на руки офицеров. Он никогда не удерживал мальчика, только ворошил светлые волосы и смеялся на то, как он мгновенно начинал хмуриться и уворачиватся от руки. После третьего раза, правда, перестал уворачиваться, просто стоял и обиженно-хмуро смотрел на Пруссию, видимо понимая, что этого жеста ему не избежать. Ему стало не до мальчишки. Иногда он всё-таки вспоминал небесно-голубые глаза, думал, что мальчик ушел к Родериху. Впрочем, надолго задумываться об этом у Пруссии не было времени, да и не верилось особо ни в то, что у Австрии было на новенького время, ни в то, что парнишка, даже если прибьется к Родериху, долго с ним продержится. Мальчик был свободолюбив, а Австрия не любил неподчинения. Правда, изредка, завернувшись в плащ и подняв озябшие плечи, Гилберт думал всё-таки о том, каково это, когда у тебя есть тот, о ком надо заботиться, кто устроится рядом на привале. Каково это, рассказывать и учить, каково - быть кому-то нужным. Мальчик не появлялся, и Пруссия всё реже думал о нём. Он, по сути, и не знал даже, кем был этот мальчик с серьезными, оценивающими, внимательными глазами. Может, он не выжил, может, и не сформировалось воплощение, исчезло, не успев появиться. Гилберт успел попрощаться с жизнью. Он оживёт конечно, тело срастётся по-новой, но сколько это займёт... Он ждал, когда этот идиот опустит на него занесённую саблю. Они выиграют. Они обязательно выиграют, и он будет праздновать эту победу, и не важно, какие у него отношения с Ванькой, они будут праздновать. Слишком много произошло, слишком больно было потерять Берлин. Они выиграют. Гилберт всегда предпочитал умирать с этой мыслью. Он потерял коня, но это было не страшно, страшно было упасть, так по-глупому, просто рытвина и нога провалилась. Мелочь, обидно, а сердце воплощения сейчас временно остановится, спасибо холодной стали простого смертного. Умирать в разгар битвы всегда было противно - потом открываешь глаза, вокруг мёртвые тела, и... Ещё повезёт, если его самого за мертвого не примут и не начнут сжигать или закапывать его якобы труп, а то было как-то. Пруссия не стал закрывать глаза, клинок должен был опуститься ровнёхонько между ними. Раздался выстрел, и человек замер, отступил на шаг, отчаянно, уже умирая, попытался завершить удар. Не смог. Медленно упал назад. Гилберт хотел вскочить, но ногу свела судорога. Чёртова война. Ничего, сейчас, сейчас он встанет и... В поле его зрения появился мальчик. Светлая чёлка падала на синие, как небо над ними, глаза. Мальчик был одет в черный мундир не по росту, слишком большой, с ярко-красными отворотами и золотыми пуговицами* и держал ружьё, тоже, слишком большое и тяжелое для ребёнка. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом мальчик уронил оружие. Он был какой-то нескладный, как бывают нескладны только дети, которые вдруг начинают резко и непропорционально вытягиваться, расти. И мальчик протянул Гилберту руку. Они смотрели друг другу в глаза, вот только в этот раз Пруссию не оценивали. - Меня зовут Людвиг, - Гилберт кивнул, во рту было сухо, на языке стоял отчётливый привкус пороха. Он закашлялся, но взял мальчика за руку. - Я - Германия, - спокойно, как будто не было вокруг них битвы, произнес мальчик Гилберт поднялся на ноги, не размыкая их ладоней. - И я остаюсь с тобой. Пруссия рассмеялся. Взъерошил парнишке волосы, получил в ответ насупленный взгляд. Они точно выйдут из этой битвы победителями.