Lust For You

Наоко сидела в просторном кабинете своего лечащего врача и внимательно наблюдала за тем, как он ровным и аккуратным почерком записывает нечто важное в свой толстый блокнот. Ей было весьма любопытно заглянуть в него, узнать, что же он там пишет, а также в силу вспыхнувшего интереса прочесть пару строк о других пациентах. Когда человек болен, ему безмерно важно знать, что есть на свете люди с диагнозами и пострашнее, и если бы Наоко узнала, что под заботливым крылом Мин Юнги прячутся страдающие во сто крат сильнее, чем она, то девушке наверняка стало бы куда спокойнее. Доктор с волосами черными, как сама ночь, задумчиво кусал нижнюю губу и периодически громко вздыхал, останавливаясь лишь на секунду, чтобы перевести взгляд на ожидающую Наоко. В эти мгновения девушка выдавливала из себя улыбку, но в ответ не получала взаимности — только холодное равнодушие, коим должен обладать каждый профессионал, ибо если растрачивать свои силы и нервы на каждого пациента, то недалеко и вступить в их безумные ряды. Поза Наоко напоминала позу прилежной школьницы, которая находилась в кабинете директора, собирающегося вручить ей золотую медаль или же просто похвалить за небывалые достижения в учебе. Девушка, плотно сжав ноги, держала руки ровно на коленях, осанка прямая, а взгляд, устремленный прямо на Юнги, не выражал ничего, кроме горестного отчаяния. Она ждала и ждала терпеливо, молча, страшась нарушить столь тяжелое и осмысленное молчание. Казалось, что воздух превратился в жидкую сталь и медленно оседал на ее хрупкие плечи, стараясь придавить к стулу, не дать возможности шевелиться и унизить, сделать самой послушной и безвольной. Но давил не воздух, а невыносимый рок судьбы, подкрадываясь все ближе в попытке окончательно и бесповоротно утянуть в свои сети, выпутаться из которых будет уже невозможно. — Как твое самочувствие на данный момент? — спросил Юнги, внимательно вглядываясь в карие глаза напротив. — Я чувствую себя прекрасно, — Наоко улыбнулась и пальцами незаметно сжала краешек юбки, как будто боялась, что ее раскусят. — Утром я принимала лекарства, которые Вы мне назначили, потом гуляла в парке, читала книгу… — Хорошо, я понял, — врач быстро закивал головой. — Ты принесла дневник, который я просил тебя вести ежедневно? Наоко с небольшой суетой, присущей всем, кто испытывает трепет перед вышестоящим человеком, выудила из маленькой сумочки дневник, обшитый бежевой кожей, и протянула его лечащему врачу. Юнги аккуратно взял вещицу в руки, надел умелым жестом очки, чтобы лучше видеть, и принялся листать страницы. У девушки создавалось впечатление, что он особо не вчитывается, но на самом деле она знала, что доктор — профессионал, и ему не нужно много времени, чтобы разобраться в сути и найти смысл. — Вчера приезжал Чонгук, — Юнги поджал губы. — Вы давно не виделись. Как все прошло? Наоко снова сжала юбку и улыбнулась, заставив своего врача прищуриться и что-то заподозрить. — Ничего особенного. Он проведал меня, мы немного посидели на кухне, выпили чаю, и… он уехал обратно к себе. — Ты меня не обманываешь, Наоко? — Нет, доктор, Вы же просили быть с Вами предельно честной. Я держу слово. — Я надеюсь, потому что ты должна понимать, что твое расстройство связано именно с присутствием Чонгука. Если бы не он, ты… — Давайте не будем об этом? — девушка издала нервный смешок, дернув хрупкими плечами. — Он мой брат, он не сделает мне плохо. — Уже сделал… Но хорошо, мы не будем об этом, — Юнги откинулся к спинке кожаного кресла, в котором восседал, закрыл дневник Наоко, но не отдал обратно, а положил на краешек стола. — Я его заберу домой и подробно изучу. Ты можешь идти. Наоко поднялась со стула, в знак благодарности кивнув головой, и уже направилась в сторону двери, чтобы покинуть кабинет и как можно скорее оказаться дома, как Юнги ее окликнул. Девушка обернулась, вопросительно вскинув брови. Ее пальцы уже нетерпеливо сжимали округлую ручку. — Ты помнишь про обещание, которое мне дала? Наоко молчала. Потупив взор, она задышала чаще, ощущая, как предательски краснеет лицо. Она могла бы солгать, улыбнуться и убежать прочь, но Юнги не обмануть. Как профессиональный психиатр, он чувствовал любое проявление фальши, даже если перед ним стоял патологический врун с огромным стажем. — Да, доктор, я помню. — Важно, чтобы ты не только помнила, но и исполняла его. Я добиваюсь твоего выздоровления уже третий год, но все бессмысленно, потому что ты снова и снова нарушаешь данное обещание. Мы старались сократить ваши с Чонгуком встречи до минимума, но мы не можем навсегда изолировать тебя от него, потому что он твой брат. Пусть сводный, но все же брат, и он имеет право навещать тебя. Все зависит только от тебя. Ты должна держать себя в руках и не повторять ошибок, которые привели тебя в то положение, в котором ты сейчас находишься. Неужели ты не понимаешь? Я ведь тоже не всесильный, я не волшебник, и тем не менее я стараюсь тебе помочь, но игра в одни ворота не может продолжаться вечно — нужна и твоя помощь тоже. Если мы вместе приложим силы, то ты снова станешь полноценной личностью. Я надеюсь, ты меня услышала, можешь идти. Девушка стыдливо зажмурилась и буквально выбежала из кабинета, захлопнув за собой дверь. Когда Мин Юнги остался один, то он позволил себе судорожно, с легким нервозом, раскрыть ящик стола и достать оттуда сигареты, закуривая прямо здесь, не открывая окон. Он понимал, что суть его лечения терялась с каждым месяцем, понимал, что нет смысла вытаскивать человека из омута, если ему самому нравилось резвиться с обитавшими там чертями, но разве он мог отказаться от бедной девушки, для которой он и его терапия являлись единственным шансом обрести нормальную, счастливую жизнь? Как мужчина, Юнги давно плюнул бы, но он был, в первую очередь, врачом, и посему плевки откладывались на потом. «Наоко-Наоко, что же ты творишь…», — шептал Юнги, обреченно качая головой. Наоко бежала по оживленной улице, словно за ней по пятам следовал маньяк-убийца с ножом в руке. На самом же деле за ней следовали собственные страхи в попытке остановить, повалить на землю и душить, пока у несчастной жертвы не останется кислорода в легких. Девушка будто почувствовала это невидимое давление и схватилась рукой за горло, проверяя, нет ли там случайно чьих-то липких и холодных пальцев. По виску скатилась капелька пота, оставляя после себя влажную соленую дорожку, и на этом месте кожа приятно охлаждалась при каждом дуновении ветра. Наоко мечтала, чтобы все ее тело так же охладилось, ибо ей казалось, что температура поднималась от волнения с каждой минутой все выше и быстрее. Дома ждал Чонгук, он уже должен был вернуться с работы и заглянуть к ней, ведь он обещал, что будет рядом, даже если доктор Мин запрещал столь частые встречи. Ну и пусть, Наоко все равно любит своего брата. Пусть и неправильно, но все же любит, любит до изнеможения, до дрожащих коленей, до слез и искусанных в кровь губы. Эти грязные, нелепые и опороченные чувства довели Наоко до нервных срывов. Будучи подростком, она поняла, что сводный брат в ее глазах превратился из родного человека в предмет обожания — в привлекательного молодого мужчину, о котором она стала думать непозволительно часто. Далее в ход пошли паранойи, успокоительные таблетки, приступы истерик, ведь такая любовь неправильная, и Наоко накручивала себя ежедневно, пока не выпотрошила душу наружу, утаскивая и состояние организма на самые глубины вязкого болота. «Биполярное аффективное расстройство» — таков был диагноз, поставленный лечащим врачом Наоко, Мин Юнги, который взялся за лечение девушки два года назад. Резкие перепады настроения стали для Наоко чем-то нормальным. Когда брата не было рядом, она сходила с ума. Сначала она сидела на кровати и стеклянными глазами смотрела в стену, вырисовывая подушечкой пальца на обоях видимые и понятные лишь ей узоры, а в следующую секунду могла залиться громким смехом, на комический манер хватаясь за живот и вытирая несуществующие слезы. Но стоило Чонгуку зайти к ней в комнату, как девушка успокаивалась и ныряла в его заботливые, нежные и теплые объятия. Чонгук любил свою сестру и держался до последнего, чтобы не пойти у нее на поводу, но когда вокруг тебя вечно крутится красивая молодая девушка, готовая на все и влюбленная в тебя по уши, контролировать своих демонов становится все труднее. Она видела в нем Бога, а какой Бог откажется от даров и подношений? Чонгук сорвался и в одну из темных, сладострастных ночей, пока родители тихо-мирно спали в своей комнате, прямо в ванной, где было уютно и тепло, схватил Наоко, одурманенный алеющим влечением, и занялся с ней любовью, забирая у своей сводной сестры невинность. — У тебя уже были мальчики, дорогая? — как-то спросила мачеха, развешивая сушиться белье после стирки в гостиной. — Был, один, — ответила Наоко, смущенно улыбаясь. Ее щеки моментально покраснели, а низ живота скрутило от вспышки ярких воспоминаний. — Самый лучший на свете. — Мы с твоим папой очень хотели бы с ним познакомиться, — женщина улыбнулась в ответ и нежно погладила падчерицу по бархатной щеке. «Тебе не нужно знакомиться с собственным сыном», — подумала про себя Наоко. А Наоко все бежала. На улице стало темнеть, прохладный ветер ласково игрался с длинными волосами цвета горького шоколада, стараясь запутать их, но Наоко регулярно поправляла их, убирая с лица обратно назад. Она спешила на съемную квартиру, которая стала для нее и Чонгука тайным островком, где они прятались от осуждающих взглядов, от издевательств и насмешек. Если бы родители узнали, их хрупкий и шаткий мир обрушился, словно карточный домик, поэтому влюбленные срочно нуждались в убежище, обители счастья и неги, в которой можно утонуть со спокойной душой и улыбкой на лице. Друзья Чонгука спрашивали его о наличии девушки с намеком, что время идет, а он все еще одинок, пора и о личной жизни задуматься, на что парень кидался витиеватыми ответами и старательно уходил от темы. Не мог же он признаться, что тайно крутит роман с собственной сестрой. Те же махинации проводила Наоко, только в силу женской сущности превращала колкую и щекотливую тему в тайну, загадочно покрытую кружевной вуалью, хвастаясь подружкам о наличии некого молодого человека, знать о котором никому не положено. Девочки воодушевленно трепетали и умирали от любопытства — Наоко же умирала от стыда и медленно сгорала под непробиваемой оболочкой счастья и непосредственности. В сумочке, что висела на плече девушки, завибрировал телефон. Прямо на ходу Наоко выудила его и прочитала входящее сообщение от своего лечащего врача: «Я надеюсь, ты идешь домой, а не туда, куда я тебе запретил ходить». Врать не хотелось, но если не врать, то ей придется развернуться и пойти в обратную сторону, чтобы сесть на автобус и доехать до дома, но разве она могла отказаться от предстоящей ночи в компании любимого брата? Чонгук ждал ее, и она, влюбленная и окрыленная, стремилась к нему одному, как мотылек, летящий на свет так привлекательно сияющей лампочки. Только вот мотылек не знает о том, что стоит ему приземлиться на объект своего восхищения, он в муках сгорит заживо. Наоко знала и охотно летела туда, где ей предстоит погибнуть, но волшебник Мин Юнги в очередной раз ее воскресит, чтобы она, глупая и наивная, снова поспешила опалить свои дрожащие крылышки. Наоко ничего не ответила на сообщение Юнги, убирая телефон обратно в сумку, и ускорила шаг, чтобы поскорее оказаться рядом с любимым. Чонгук тихо играл на гитаре, умелыми пальцами ловко перебирая натянутые струны, когда раздался дверной звонок. Он знал, кто это, и поспешил открыть, откладывая изящный инструмент на помятую постель, но каково было его удивление, когда на пороге вместо желанной Наоко оказался Мин Юнги. Доктор оценивающим взглядом прошелся по Чонгуку, осматривая того с ног до головы и отмечая про себя, что тот выглядел уж слишком домашним и сонным. Может, Юнги опоздал, и Наоко уже уехала? — Здравствуйте, господин Мин, — Чонгук пожал доктору руку. — Что-то случилось? — Что-то уже давно случилось, а сейчас мы все пожинаем горькие плоды опрометчивых поступков. Позволишь войти? Чонгук закивал и послушно пропустил врача в маленькую, но чистую и уютную квартиру. Вещей здесь было по минимуму, все самое необходимое, и это было понятно, ибо зачем любовникам перетаскивать сюда все свое имущество? — У тебя ведь есть своя отдельная квартира, верно? — Юнги прошел на кухню и по любезному предложению хозяина сел за стол. — Да, я уже давно съехал от родителей и живу в другом районе, — Чонгук налил воды в чайник и поставил его кипятиться. — Тогда почему же ты там не встречаешься с Наоко? — вопрос доктора заставил парня съежиться и покрыться мурашками. Он обернулся и увидел лукавую усмешку на губах Мина, словно тот поймал его за чем-то неприличным. — Вы могли бы устраивать ваши рандеву там, хоть я и строго-настрого запретил вам это делать. Наоко не единственная девушка в твоей жизни, насколько я понимаю, тогда зачем ты продолжаешь устраивать для нее иллюзорную сказку? Рано или поздно замок разрушится, и твоя принцесса останется у разбитого корыта. — Просто… дело в том, что я… Да, у меня есть другие девушки, но они ничего не значат. Они не могут сравниться с Наоко, она… — Она твоя сестра, — почти металлическим голосом перебил Юнги, стараясь вложить в свои слова как можно больше холода и твердости, — пора бы тебе это уяснить. Ты знаешь, что Наоко больна, ей трудно сделать правильный выбор, но ты взрослый и нормальный парень с головой на плечах, черт тебя дери! — Будь я взрослым и нормальным парнем с головой на плечах, то не влюбился бы в собственную сестру. Чонгук сел напротив Юнги, уперся локтями в стол и зарылся руками в густые черные волосы, судорожно сжимая их дрожащими пальцами. Чон понимал, в каком безысходном положении находился, и если не прекратить это сейчас, то один Бог знает, чем закончится эта неприятная история. Или уже поздно? Он сидел с опущенной головой и ощущал на себе проницательный взгляд психиатра, который прожигал его насквозь. Юнги мечтал схватить Чонгука, хорошенько его встряхнуть, ударить для профилактики и навсегда изолировать Наоко от присутствия брата, но вместо этого он спокойно сидел на своем месте, создавая нужную видимость. — Я не знаю, что делать, доктор. Я люблю Наоко, а она любит меня. Мы ведь не родные брат и сестра, так неужели наши отношения настолько страшны? Кнопка чайника громко щелкнула, и звук бурлящей воды постепенно затих. Кухня погрузилась в удушающую, пронзающую острыми копьями уши тишину. Чонгук выжидающе смотрел на Юнги, пока тот хмурился и рвал на мелкие кусочки попавшуюся под руки салфетку. — Понимаешь, дело не в этом. Речь идет о самом наличии столь ненормальной любви. Подсознательно она видит в тебе исключительно мужчину и тянется к тебе, но включается барьер, напоминающей ей о том, что ты ее брат. Ей страшно от того, что ваши чувства не поймут и что ее за это накажут, но она боится не физического наказания. Ну, например, отец ее выпорет или мачеха выставит из дому. Она боится того, что у нее отнимут тебя. Она не вынесет вашей разлуки, Чонгук, и пока ты сам не поставишь точку, этот ужас так и будет продолжаться. — Но я ведь сделаю больно и ей, и себе. Даже плевать на меня. Вы сами говорите, что она не вынесет разлуки. — И я не отказываюсь от своих слов, но вся суть в том, кто вас разлучит. Если это сделают родители или общественность, она продолжит совершать попытки возобновить связь с тобой, потому что ты же ничего не сделал, ты как бы и не против, но если это сделаешь ты… — Я понял ход Вашей мысли, доктор, — Чонгук согласно кивнул и встал, чтобы разлить по чашкам черный чай. — Мы с Вами и раньше встречались, но я так и не смог выполнить Вашу просьбу, как и Наоко… Не уверен, что сейчас у нас получится. — Ее расстройство вызвано чрезмерной любовью к тебе, Чонгук, она в буквальном смысле сходит с ума. Сначала ей было страшно от мысли, что она влюбилась в брата, потом страшно от того, что тебя нет рядом, а теперь последствия всей этой истории мучают ее. Такие перепады настроения ненормальны, и кто знает, к чему это может привести? Ты знаешь, какие стадии проходят люди с биполярным аффективным расстройством? Когда у Наоко маниакальная фаза, она становится гиперактивной, и ее настроение проходит пять этапов: сначала просто повышается настроение, появляется бодрость, человек чувствует себя счастливым, затем появляются странные шутки и нервный смех, человек может даже впасть в состояние гнева, но лишь на короткий период времени, после его речь ускоряется, ты не сможешь порой понять и разобрать, что он говорит, наступает резкое двигательное возбуждение, ну и в конце этой свистопляски пациент постепенно успокаивается, приходит в себя… Но это не все. После маниакальной стадии следует фаза депрессивная, а там все гораздо хуже. Человек становится подвержен суицидальным наклонностям, он максимально подавлен и не хочет жить. И это не банальные страдания, вызванные бессмысленными мелочами, а самые настоящие панические атаки, апатии, страхи и прочие ужасы, готовые подтолкнуть человека покончить жизнь самоубийством. Чонгук внимательно слушал внеплановую лекцию доктора Мина Юнги, параллельно заваривая чай и размешивая в нем сахар, но когда прозвучали слова про суицид, юноша остановился и нервно сглотнул. Да, он видел, в каких состояниях бывала Наоко, был свидетелем ее истерик и слез, но он не думал, что в один момент это может привести к трагическому финалу. Два года назад именно Чонгук отвел Наоко в клинику и настоял на том, чтобы ее обследовали профессионалы, ведь действительно ненормально сначала заливисто смеяться, а потом швыряться тарелками и кричать о том, что она ненавидит Чонгука за то, что он есть в ее жизни. Юнги настоятельно требовал, чтобы Наоко сводила свои встречи с братом до минимума, чтобы отвыкала от него и восстанавливала свое состояние, но девушка продолжала бежать к тому, кого любила до одури. — Начни поиски новой девушки, с которой вы будете жить нормальной жизнью и строить нормальные отношения, — Юнги принял в руки только что заваренный чай и посмотрел на Чонгука, стоящего рядом с ним. — То, что происходит между вами с Наоко, — болезнь, от которой нужно срочно избавляться. Слышишь меня? Если не сделать это сейчас, мы потеряем Наоко навсегда, и она окажется в больнице. Кто знает, на каком срыве ее переклинит окончательно… — Хорошо, я понял… — И что ты понял? Чонгук и Юнги синхронно повернули головы в сторону дверного проема между кухней и прихожей. Чонгук выронил чашку, которая вдребезги разбилась при соприкосновении с полом. Он даже не заметил, как кипяток попал на его босые ноги, ведь увидеть заплаканной любимую девушку ошпарило его куда сильнее. Наоко вытирала слезы и тихо всхлипывала. Она не обращала никакого внимания на своего врача: объектом ее пристального внимания был Чонгук, который впал в полнейший ступор. Он не знал, что делать, не знал, что говорить. Броситься ее успокаивать? Извиниться? Отрицать все сказанное? Или послушаться Юнги и расставить все точки над i? — Детка, послушай… — Чонгук двинулся в сторону Наоко, желая привести ее в чувства, как вдруг девушка закричала и рванула в ванную комнату. — Хватай ее! — Юнги вскочил с места и толкнул Чонгука в спину, чтобы тот не дал своей сестре запереться в ванной. Наоко хоть и была маленькой и проворной, но ускользнуть от быстрого и крепкого старшего брата ей не удалось. Он поймал ее в коридоре, хватая за плечи, и со всей силы прижал к стене. Девушка, как обезумевшая, стала биться в его сильных руках, говорить что-то невнятное, продолжая при этом плакать. Как рыба, которую из воды швырнули на землю, Наоко изворачивалась и старалась оттолкнуть Чонгука от себя, то сползая на пол, то ударяя брата по широким плечам, а потом и вовсе стала кусаться и царапаться. На помощь Чонгуку пришел Юнги, и двум мужчинам удалось удержать разъяренную девушку, которая и слышать ничего не хотела. — Да пошли вы оба! Что один, что второй! Всю жизнь мне испоганили! — Наоко ударила локтем Чонгука в живот, который обхватывал ее сзади. — Если я сдохну, всем станет легче! — Наоко, ты ведешь себя неправильно! Хочешь в больницу загреметь, где тебе будут ставить уколы, после которых ты станешь овощем?! — Юнги обхватил заплаканное и покрасневшее лицо Наоко двумя руками, заглядывая в ее обезумевшие глаза, в которых черти устроили карнавал. — Не мучай ни себя, ни Чонгука! Хочешь сломать жизнь вам обоим? Я тебе скажу, что будет потом. Твои симптомы с каждым разом будут все хуже и хуже, твои истерики начнут разрастаться, как и депрессии. Хочешь в один момент разбить Чонгуку голову вазой или самой выпрыгнуть из окна? Ты этого хочешь? Пора остановиться, Наоко, и начать жить новой жизнью! Ты зависима от Чонгука, как наркоманка, и чем раньше ты слезешь с этой иглы, тем лучше для всех! — Может, я хочу умереть от передоза? — Наоко улыбнулась Юнги, замечая, как он меняется в лице, а затем стала смеяться все громче и громче, постепенно обмякая в руках брата, до тех пор, пока смех не сменился новым плачем, но на сей раз девушка плакала тихо, прижавшись плечом к стене. Чонгук отпустил сестру и посмотрел на Юнги, который от безысходности закрыл глаза и качал головой. Чон снова не знал, как ему лучше поступить, и решил повиноваться зову сердца. Опустившись на колени рядом с Наоко, Чонгук сгреб ее, дрожащую и ослабевшую, в свои объятия, прижался губами к ее макушке и стал раскачиваться из стороны в сторону, чтобы успокоить свою любимую малышку, от которой он должен отказаться ради светлого будущего их обоих. — Детка, ты ведь понимаешь, что рано или поздно это должно закончиться? — негромко заговорил Чонгук, поглаживая Наоко. — Мы должны расстаться. Да, будет больно, но только первое время. Мы должны дать друг другу свободу. Наоко хоть и закивала, но прижалась к Чонгуку и заплакала сильнее, так и не издав при этом ни единого звука. Юнги выудил из кармана своего пальто белый бутылек с таблетками, высыпал на руку одну и протянул Чонгуку, чтобы тот дал ее своей сестре. — Это успокоительное, пусть положит под язык, — попросил доктор, наблюдая за тем, как Наоко послушно открывает рот и принимает таблетку. — Я пойду. Если что, звоните. Надеюсь, вы примете верное решение. Когда входная дверь хлопнула, Наоко громко всхлипнула, сжала пальчиками мокрую от ее слез футболку Чонгука и посмотрела на него так, как смотрят на улицах несчастные дети-попрошайки. Наоко не были нужны деньги — ей была нужна любовь. Она буквально требовала к себе внимания, чтобы захлебнуться в нем и забыть, что такое жизнь реальная. Она ей не нравилась. Ей больше была по вкусу придуманная ею сказка, где все шло строго по плану, где Чон Чонгук и она счастливы до конца своих дней, где нет чудовища Юнги, который разрушит их дивный замок, и кто бы мог подумать, что чудовищем окажется вовсе не Юнги. — Милая, мы должны слушаться доктора. — Я знаю-знаю… Знаю… — шептала Наоко, млея от нежных прикосновений брата к ее щеке. — Позволь еще немного побыть с тобой, всего одну ночь. Одна прощальная ночь. Я большего не требую. — Только один раз. Последний. Даешь слово? — Да, клянусь. Это будет в последний раз. Чонгук, будто только этого и ждал, повалил Наоко на пол, нависая над ней. Он мягко обхватил пальцами ее шею и стал медленно, разогреваясь, целовать любимую девушку. Их языки лениво боролись друг с другом, а жаждущие тепла и любви тела жались друг к другу. Под напором ласк брата Наоко извивалась, мечтая, чтобы его руки касались не только ее лица и шеи, но и спускались дальше, вниз — туда, где собралось все ее возбуждение. Девушка решила проявить инициативу и стянула с Чонгука футболку, в который раз открывая для себя прекрасный вид его подтянутого и рельефного тела. Рядом с ним она всегда ощущала себя слишком маленькой и беззащитной, даже не подозревая, какую на самом деле власть имеет над ним. — Это последний раз, не забывай, — прошептал Чонгук, расстегивая пуговицы на блузке Наоко, чтобы иметь свободный доступ к ее груди. — Лучше не думай об этом и насладись моментом. Наоко помогла брату избавить себя от верхней одежды и издала сладостный стон, когда теплые губы и язык коснулись ее затвердевшего соска, а знакомые мужские руки мягко сжали упругие округлости, изучая их пальцами. Девушка подалась вперед, собираясь поцеловать того, кто превратил ее в обезумевшую больную, и уперлась бедром в окрепшее возбуждение. — Не будем терять время, — судорожно зашептала Наоко, дотягиваясь руками до домашних штанов брата. — Помоги мне, милый. Чонгук охотно избавил себя от преграды, мешающей ему овладеть Наоко, проследил за тем, как она самостоятельно задирает юбку, и сорвал с нее трусики бледно-розового цвета, швыряя их куда-то назад. Он не мог более терпеть и, упершись руками в пол по обеим сторонам от девушки, стал медленно погружаться в горячее и узкое тело, жмурясь от неописуемого удовольствия. — Так хорошо… — Наоко закатила глаза и схватилась влажными руками за спину брата, впиваясь в его кожу короткими ногтями. — Не спеши, умоляю. Чонгук поцеловал девушку в губы, тыкаясь носом в ее щеку, и стал совершать плавные поступательные движения, желая прочувствовать момент каждой клеточкой своего тела. Он хотел запомнить Наоко, хотел подарить им обоим наивысшее наслаждение, чтобы они отпустили друг друга с улыбкой на лице, только вот он не заметил, как слезы брызнули из его глаз и упали на лицо сестры, искаженное маской экстаза.

***

— Хорошо… Очень хорошо… Я хочу еще… — шептала Наоко, сидя на полу с закрытыми глазами возле кровати. Она прикасалась горячими губами к холодной стене, пугающе улыбалась и не реагировала на присутствие врачей. — Чонгук, любимый… Мин Юнги и еще два человека в белых халатах наблюдали за девушкой, которая окончательно потеряла связь с реальностью, и записывали важную для себя информацию в блокноты. Доктора переговаривались между собой, кивали в сторону сидящей перед ними Наоко и решали, как им быть дальше. — Доктор Мин, Вы занимались лечением Наоко три года, но так и не смогли добиться ее выздоровления. Думаете, есть смысл продолжать терапию в нашей клинике? — спросил один из врачей. — Я бы не хотел переводить ее в больницу, где с людьми делают сами знаете что, — Юнги кашлянул в кулак и с долей обреченности посмотрел на свою пациентку. Он помедлил, но все же решился: сев рядом с Наоко на корточки, он повернул ее лицо к себе и попросил, чтобы та открыла глаза. Наоко выполнила просьбу, озвученную лечащим врачом, и улыбнулась. — Наоко, скажи, где ты? — Я дома, с Чонгуком, и только что мы занимались любовью. — Наоко, ты знаешь, что Чонгук погиб три года назад в аварии? — Нет, это неправда. Вы специально мне это говорите, чтобы мы расстались, но я-то знаю, что он жив. Я помню ваш разговор на кухне. Вы вынуждали моего брата отказаться от меня. Я бежала после встречи с Вами к нему домой и... — Никакого разговора не было, ты его выдумала, как и всё остальное. Ты в больнице, детка, и если ты не перестанешь теряться в своем иллюзорном мирке, нам придется попрощаться с тобой. Понимаешь? Нужно принять реальность такой, какая она есть. Чонгук погиб, его больше нет в твоей жизни. Ты три года находишься под моим присмотром и изо дня в день продолжаешь придумывать все новые истории. Наоко отрицательно замотала головой, начиная тихонько смеяться. Она снова закрыла глаза и отвернулась от Юнги, который теперь уже смотрел на врачей. Те лишь пожали плечами и одними губами прошептали страшное, тяжелое и мертвое «Нет». Наоко не было дела до того, какой вердикт вынесут врачи. Окружающий мир ее не интересовал. Какая разница, куда ее переведут и что с ней сделают, если она продолжала находиться в выдуманной сказке, где не было места ужасающим реалиям? Из собственной головы Наоко никто не сможет вырвать ни ее саму, ни Чонгука, который был все еще жив, все еще рядом с ней, поэтому она вцепилась в шаткий и хрупкий мир и отказывалась покидать его пределы. Даже когда Юнги прошептал финальное «Прощай», Наоко не среагировала и, кажется, не заметила, как санитары подняли ее и уложили на постель. — Собирайте ее вещи, — сказал доктор Мин, бросая взгляд на девушку, которая свернулась калачиком и прижала подушку к своей груди, нежно называя ее таким родным и до боли знакомым именем. «Чонгук…», — шептала Наоко.