Любить нельзя ненавидеть

Выехав на трассу, Вадик не торопится разгоняться. Он странно поглядывает на Сашу, а потом и вовсе на его лице появляется хитрый оскал. — Нет, мне просто очень интересно, — странная фраза Вадима сопровождается не менее странными действиями: он плавно тормозит и сворачивает на обочину. Уже привыкшая к странностям Пулемёта, Саша вопросительно смотрит на него. И ей не нравится, как хитро он на неё поглядывает в ответ. Ей совершенно ясно — он что-то задумал. Но что? И стоит ли ей паниковать? — Садись за руль, — ошарашив девушку, он вылез из автомобиля и захлопнул за собой дверь. — Что? — Саша нагибается, чтобы видеть его лицо. — Давай-давай, — но Вадик даже не взглянул на неё, и пошёл в обход машины. Он остановился около пассажирской двери, распахнул, нагнулся, и выжидающе уставился в огромные, ничего не понимающие серые глаза. — Дальше ты поведёшь. Саша уже поняла, чего он от неё хочет, и даже убедилась, что он это требует не шутя, на полном серьёзе, но вот зачем — она понять не в силах, и молча, надеясь, что Вадим сам ответит, продолжает на него смотреть. — Однажды ты уже вела мою машину. Я этого не помню. И мне теперь очень интересно посмотреть, как это было. Так что давай, — он объясняет причину своего странного требования и решает приободрить девушку: — Не бойся, тут коробка автомат. Другое дело, если бы была механика. Разум кричит Саше не вестись на провокацию, но чувство собственного достоинства оказывается быстрее: она скептически оглядывает Вадика и доводит до его сведения, что училась на механической коробке. — Да ладно?! — и получает довольно типичную, предсказуемую реакцию: Вадик удивлён. Недоверчиво, но в то же время с восхищением смотрит на неё. И почему принято считать, что механика и женщина — несовместимые понятия? Глупые мужские стереотипы. — И, между прочим, у меня отлично получалось, — Саша встаёт, и взглянув на Вадика, как на полного кретина, обходит машину и садится за руль. Предвкушая нечто незабываемое, Вадим садится на пассажирское и обращает всё внимание к девушке. — Свалился же ты на мою голову, — ворчит она, пристёгивая ремень безопасности. — Пристегнись, — говорит ему, видя, что мужчина не собирается повторять за ней. — Я тебе доверяю, — лениво, с улыбкой отвечает он. — Зря, — Саша бросает на него короткий, но достаточно пронзительный взгляд. Будучи с Вадиком одинакового роста и комплекции, Саше не требуется ни двигать сиденье, ни настраивать зеркала. Только спинку она бы чуть подняла — так же расслабленно, как Вадик, она ещё не научилась сидеть. Но она не трогает её — помнит, как недоволен был Дима, что после неё всегда приходилось настраивать всё по новой. Саша ставит коробку передач в режим драйв, смотрит в левое зеркало, и убирает ногу с тормоза. Выехав с обочины на дорогу, нажимает на газ. — Ну надо же! Даже поворотник включила, — с ехидством замечает Вадим, внимательно наблюдая за её действиями. — В отличие от тебя, я правилами не пренебрегаю, — Саша не может удержаться, чтобы не уколоть его — она ещё в самый первый раз, когда ехала с ним — ещё совершенно ничего не зная о нём, заметила, что поворотники Вадик игнорирует. Саша поворачивает голову и с превосходством смотрит мужчине в глаза — недолго, ведь дорога требует внимания. Глядя на её довольное лицо, Пулемёт понимает, насколько сильно и долго она ждала этого момента — чтобы как-то его уколоть. Он смеётся ей в ответ и вместо того, чтобы следить за ситуацией на дороге, следит за Сашей. Причём не за её действиями, как водителя, а тупо пялясь на её профиль лица. Она сосредоточенно глядит прямо перед собой и, кажется, не собирается разгоняться как следует. А ещё она видит краем глаз его пристальное внимание. Ей напряжно быть под прицелом его глаз. И даже тот факт, что находится за рулём дорогущей иномарки — ещё и чужой, не даёт ей сконцентрироваться на дороге и не обращать внимания на Вадика. А потом она вспоминает его совет расслабиться и выкинуть из головы все мысли. Сосредоточиться на дыхании и думать только о цели. Да, он говорил это о стрельбе, но и тут его совет работает тоже. Только цель другая — дорога. И вот она едет, не обращая на Вадика никакого внимания, совершенно расслабленная, и даже улыбается. Дорога действительно хорошая, другие машины встречаются редко, из колонок звучит старый рок. Ей даже начинает казаться, что это свидание она вполне могла бы вспоминать с улыбкой. — Да-а, так медленно эта машина ещё никогда не ездила. Саша опускает взгляд на спидометр и искренне удивляется: разве пятьдесят километров в час — это медленно? А потом ловит себя на неожиданной мысли, что ожидала от него другой реакции. Восхищения? Одобрения? Он должен был, как минимум, удивиться — что она, не имеющая своего авто, так хорошо и аккуратно умеет водить. — Давай, жми на газ, — развязным тоном говорит он — как будто речь далеко не о вождении. — Я и так быстро еду, — отвечает Саша, вызывая у Вадика громкий и издевательский хохот. — Это — по-твоему быстро? Сейчас узнаешь, что такое быстро. Жми, — в предвкушении он глядит вперёд, но ничего не происходит — Саша быстрее не едет. Он поворачивает к ней голову и окидывает быстрым изучающим взглядом. — Мне и так нормально, — говорит она, отвечая на его немой вопрос — почему не едет быстрее. Вадик думает, что она так проявляет свой характер — поступает вопреки тому, чего хочет он. И тогда решает действовать иначе. — Если не нажмёшь на газ, то нажму я. На твою коленку, — прекрасно зная, что она не позволит ему это сделать, Вадик ставит Сашу в безвыходное положение. Он хитро смотрит, и видит, как она напряглась. Но на газ не нажала. — Ты хочешь, чтобы я нажал на твою коленку? Саша бросает на него пронзительный взгляд — такой, чтобы он наверняка знал, что ничего хорошего о нём в эту минуту не думает. И прибавляет скорость. — Ну вот, другое дело. Молодец, — Вадим одобряюще улыбается, а потом призывает нажать на газ ещё сильнее. — Куда ещё — и так девяносто?! Судя по её возгласу, Вадим догадывается, что Саша не хотела ехать быстрее не ему назло. Она боялась. И сейчас боится. Он не знает, чего конкретно: разбить чужую машину или в принципе она за рулём себя неуверенно чувствует? Но очевидно, что дело тут не в нём — а это его не может не радовать. Хоть в чём-то он оказался не при делах. — Да тут нет никого, и дорога хорошая — как будто мы не в России. Давай, не бойся. Я же рядом, — он приободряет её, улыбается. Только Саше это не помогает. — И что? У тебя же нет дублирующих педалей, как в учебных машинах, — она спорит с ним, и Вадик понимает, что не убедит её. Тогда он молча возносит руку над её коленкой и коварно смотрит. И вот на это Саша реагирует — жмёт на газ, и вот спидометр уже показывает сто тридцать. — Если мы разобьёмся, я найду тебя на том свете, и ещё раз убью. — Я буду там тебя ждать с нетерпением, — серьёзным, низким голосом отвечает Вадим, и когда Саша бросает на него тревожный взгляд, он улыбается. И приходит к мнению, что был бы прекрасным автоинструктором. Соблюдать правила дорожного движения он бы не научил, но вот избавляться от страха, а также гонять и подрезать других — запросто. — Ладно, сбавляй. Трусиха. Саша не поступает вопреки, и не реагирует на то, как Вадик её назвал. Она сбавляет скорость до привычных и комфортных пятидесяти километров в час и следующие тридцать минут едет почти расслабленно. Вадим взял на себя роль штурмана, и подсказывал, когда и куда повернуть, по какой полосе ехать, и где встать, когда они завернули на территорию известного в городе ресторана. Известного не только ценами — необъективно завышенными, но и тем, что его хозяином является вор в законе. Помогая ей парковаться, Вадим — конечно же, совершенно случайно касается её рук на руле. — Понравилось? — улыбаясь, спрашивает он, когда все действия совершены и они поравнялись, обойдя машину с разных сторон. — Мне бы понравилось больше, если бы ты меня не заставлял разгоняться, — отвечает Саша, отдавая ему ключ. — Да ладно тебе, я же знаю, что тебе понравилось, — он по-свойски толкает её плечом и замечает, как она улыбнулась. — Где ты водить научилась? Если я не ошибаюсь, у вас в семье машины нет. — Я в автошколе училась. Где ж их таких делают? Вадим с интересом смотрит на неё, осознавая, как она была права, говоря, что они слишком разные. Да, она это говорила, вроде как, о Косте с Лизой, но переводила-то на себя и его. У Вадима права купленные, и правила он не учил. Знает основные, и ему этого достаточно. А об автошколе он никогда даже не думал, и никто из его окружения не думал. Кто сегодня вообще там учится? Нет, формально там числятся все кандидаты на получение прав, ну, а на практике? И даже тот факт, что её лучший друг — гаишник, почему-то не наводит на мысль, что права она купила. Вадик уверен: она прям училась, посещала все занятия, и сама сдавала экзамены. Вадиму всегда импонировали именно такие — которые могут. Которые идут против системы. И Саша — как раз такая. Когда они подходят к ступенькам, Цыплакова замедляет ход. И замедляет так сильно, что Вадим оборачивается к ней. — Ты серьёзно? — она странно на него смотрит — как бы с недоверием. — Абсолютно, — непоколебимо отвечает он, с улыбкой глядя на Сашу. — Я туда не пойду, — твёрдо заявляет она в ответ. В знак протеста ещё и скрещивает руки на груди. Вадик в удивлении приподнимает брови, а Саша, понимая, что ей придётся ему ответить — почему, шумно выдыхает и отводит взгляд в сторону. У неё есть как минимум две причины. Ни одну из них она озвучивать не хочет, но Вадик ведь ждёт ответа. Вразумляющего и конструктивного. И он не отстанет. — Я знаю, какие там цены, — заставив себя сказать это вслух, она не с меньшей сложностью поднимает на него глаза. — Давай не будем усложнять и без того сложную ситуацию. — Согласен. Не усложняй, — схватив девушку за руку, Вадим тянет её к дверям. — Да нас всё равно туда не пустят! — Саша упирается — не слишком активно, но достаточно, чтобы тормозить его ход. — Это почему же? — с ухмылкой спрашивает он. Вадим даже останавливается и с интересом глядит на Цыплакову — вдруг она скажет нечто такое интересное… — Там действует дресс-код. И наш внешний вид ему не соответствует, — глядя ему в глаза, отвечает Александра. — Я была там, и знаю, о чём говорю. Саша и в самом деле уже здесь была — с Димой. Как человек, «поднявшийся» в девяностые, ему была близка вся эта фактура того времени: тяжёлые хрустальные люстры, бордовые шторы, и сложенные в бокале салфетки. И если с Димой было всё понятно, то вот к Вадику у неё имеется пара вопросов… Парни его возраста не посещают подобные места. И даже учитывая, что сейчас модно всё, что так или иначе связано с девяностыми, молодые люди его возраста отдают предпочтение ночным клубам с неоновой подсветкой и громкой электронной музыкой. Несколько лет назад, перед тем, как посетить этот ресторан, они с Димой побывали в дорогом бутике, где купили ему элегантный чёрный костюм, а ей — красное вечернее платье в пол, на тонких бретельках, с достаточно открытым декольте, и с разрезом до самого бедра. Кажется, с тех пор она это платье больше не надевала — так и пылится в шкафу. Саша до сих пор помнит, как на них смотрели охранники — оценивающе, с пафосом. И как обыскивали. Эту унижающую процедуру, по слухам, проходит каждый человек, решивший посетить данный ресторан. И если вытерпеть оценивающие взгляды она ещё в силах, то вот позволить себя облапать Саше очень не хочется. — Это ты без меня была, — многообещающе глядя на девушку, Вадим опять берёт её за руку и понижает голос: — Теперь посмотри, как со мной. И он был прав, когда говорил, что с ним будет по другому. Саша это поняла сразу же, как только переступила порог ресторана. Охранники вежливо поздоровались и проводили их в зал — безо всякого досмотра вещей, и уж тем более — личного. А их взгляды — исключительно в пол, и вовсе удивили Сашу до такой степени, что весь путь до зала она косилась на Вадика, отчётливо понимая, что всё дело в нём. Будь она сейчас не с ним, а с Димой, их бы так просто не пустили. Это понимание настолько впечатлило Александру, что она даже забыла, что Вадик до сих пор держит её руку в своей ладони. Оказавшись в зале, Вадик резко останавливается. На его губах растягивается саркастическая улыбка, а затем он в голос начинает ржать: в зале не оказывается ни одного посетителя. — Ну, и чьего осуждения ты боялась? Официантов? — оттенок иронии отчётливо обозначен на его лице. Саша уже собирается в ответ возмутиться, как вдруг из другого конца зала раздаётся сиплый мужской голос: — Кого я вижу в моём ресторане?! — Саша с Вадиком одновременно поворачивают головы вбок и видят около столика, ограждённого ширмой, худого мужчину с зачёсанными назад седыми волосами. — Присаживайся, и выбирай себе что хочешь. Я сейчас, — не глядя на девушку, вполголоса говорит Вадик, затем обходит её, и направляется к мужчине. Саша успевает заметить, как Рослин улыбнулся. Она присаживается за столик у окна и незаметно оборачивается назад. Вадик первый протягивает руку своему знакомому, затем они обнимаются. Она берёт в руки меню и прислушивается к их разговору. Но мужчины стоят слишком далеко, да и музыка — хоть и тихая, но мешает расслышать их голоса. Виктор Петрович узнал своего преемника по смеху. Только Вадик может вот так громко и заливисто смеяться, наплевав на нормы поведения в приличных местах. Когда он выглянул из-за ширмы, чтобы убедиться — это действительно заявился Пулемёт — к нему в ресторан, где не бывал с того момента, как открыл свой клуб, он даже не удивился его внешнему виду. Опять-таки — только этот парень кладёт большой болт на все правила. Но когда он увидел с ним девушку — к слову, тоже одетую совсем неподобающе для его ресторана, у Виктора Петровича возникла пара вопросов. — Какими судьбами, Вадим? — Да вот, мимо ехал, решил зайти, — Пулемёт не смотрит в сторону девушки, и делает вид, что вообще не имеет к ней никакого отношения, и не вёл минуту назад за руку. — Твоя девушка? — он кивает в её сторону, и следит за реакцией Вадима. Тот оборачивается — как будто в ресторане толпа людей и он мог указать на какую-то другую девушку. И нервно, импульсивно, из его груди вырывается смешок — как если бы он задал этот вопрос в отношении проститутки. — Не. Так, знакомая, — в пренебрежительном жесте кривит лицом. А потом ухмыляется, изо всех сил изображая абсолютное равнодушие и отсутствие каких-либо планов личного характера на неё. Но Виктор Петрович давно живёт и не первый год знает Вадика. Может, она и не его девушка. Но что-то для него значит — иначе, зачем ему приводить её в этот ресторан, когда есть свой клуб? Вся его жизнь ограничена клубом. Там он спит, ест, знакомится и развлекается с девушками, проводит переговоры, и даже решает конфликты. Он редко выходит за пределы своего царства, а если и приходится — то исключительно ночью. И так последние два года. И Виктор Петрович не может не обратить внимание на такую резкую смену поведения. И на такую девушку с ним — кардинально отличающуюся от размалёванных девиц, которыми принято себя окружать в их особом мире. — Как у нас дела? До меня дошли слухи, что кто-то у тебя за спиной приторговывает наркотиками? — он переводит тему и спрашивает о насущном. Вадику такая осведомлённость не нравится. Ему в принципе не нравится, когда кто-то наблюдает за ним — не важно, за жизнью, или за бизнесом. Но тут иначе не бывает — потому что есть, и еще долго будут люди, которые выше его рангом, и перед которыми нужно отвечать. — Я знаю, кто это делает. У меня всё под контролем, — он уверенно заверяет, что проблема, о которой доложили Виктору Петровичу, и вовсе не является проблемой. Мужчина недоверчиво смотрит на него, но ничего не говорит. Только взглядом советует не играть, а напомнить, кто тут хозяин. Впрочем, решать, конечно, Вадиму. Перекинувшись ещё парой бессмысленных фраз, мужчины прощаются. Отвечая на рукопожатие, Виктор Петрович окликает Вадима. — Не увлекайся, — он машет головой в сторону Саши и многозначительно смотрит ему в глаза. И Вадим понимает, что он имеет ввиду. Как и то, что его напускной пофигизм не сработал. Он ничего не отвечает, и когда мужчина первым отворачивается, идёт к Саше. — Что заказала? — он присаживается напротив, в мягкое кресло с вульгарной красной обшивкой — которые пользовались особым спросом в лихие девяностые. — Я ещё не выбрала, — отвечает Саша, пробегаясь взглядом по списку. Цены в этом ресторане заоблачные. И хоть и счёт будет оплачивать Вадик, а ей явно не стоит переживать насчёт ценников, Саша всё равно испытывает неловкость. Она стучит ногтями по столу, в очередной раз пробегаясь глазами по списку, и вдруг находит выход. Она отрывает глаза от меню и обращает внимание к Вадику. — Закажи сам. Удивившись, он приподнимает брови. Улыбается. — Разве ты любишь, когда решают за тебя? — Нет, — не отрывая от мужчины пронзительного взгляда, девушка протягивает ему меню. — Но когда тебя это волновало? Цыплёнок кусается?! Вадим отвечает усмешкой, берёт из её рук меню, и быстро пробегается по нему глазами. Он вслух проговаривает некоторые позиции, и параллельно смотрит на Сашу, как бы спрашивая её мнение. Она же в ответ только пожимает плечами, предоставляя мужчине полную свободу выбора. Ему кажется странным происходящее, но внимание на том не заостряет. Вадим заказывает мясо по-французски, на гарнир пюре, несколько видов салатов, десерты, и свежевыжатый апельсиновый сок. Саша не комментирует его выбор. И даже внешне выглядит совершенно обычно — так, что Вадику не ясно, она одобряет его выбор блюд или осуждает. А вот когда он подзывает официанта второй раз и заказывает бутылочку красного полусухого вина, Саша бросает на него выразительный взгляд — как бы спрашивая, для кого он заказал спиртной напиток, если она не пьёт, а он за рулём? Но вслух задаёт совершенно другой вопрос: — Я, конечно, знала, что ты далеко не простой парень… Но чтобы ты вот так легко общался с авторитетом в законе… Какие ещё необычные знакомства у тебя есть? — Откуда ты знаешь, кто это? В столь криминальном городе, как Чай-Хонте, имя местного авторитета в законе знает каждый — от первоклассника, до бабок на лавочке. Но вот в лицо этого человека знают только те, кто имеет с ним дело. Либо те, кто интересуется. Саша совершенно точно не имеет никаких общих дел с Виктором Петровичем. Значит, она интересовалась. Зачем — вопрос весьма занятный, учитывая, что с криминальными делишками она давно завязала — по её словам. — Его имя знает каждый, — спокойно отвечает Саша, не догадываясь, как сама себя подставила. — Вот именно, что имя. А в лицо — далеко не каждый, — в упор глядя на неё, Вадик пытается вывести девушку на чистую воду. Но она поразительно спокойна и теперь. — Зато каждый знает, что этот ресторан — его. А он, когда увидел тебя, спросил: «Что ты делаешь в моём ресторане?» — с чувством полной победы Саша проницательно глядит на мужчину, и даже улыбается уголками губ — едва заметно, больше глазами — точно как Вадик. И ему интересно, если за столь короткий промежуток общения она переняла такую его особенность — раньше она так не делала, это совершенно точно, то что же будет дальше? — Как же ты попалась, с такой-то внимательностью? — не отводя от неё взгляда, он задаёт весьма колкий вопрос. И видит по её реакции, как эта тема ей неприятна. Неужели из-за того, что она тогда попалась? Из-за того, что не смогла остаться в тени? А как она хотела, интересно? Никогда не быть пойманной? Вадик не знает ни одного человека, которому бы это удалось. Особенно, в вопросе наркоты. Хоть и распространение наркотиков в России процветает, наркоконтроль тоже работает и стабильно закрывает тех, кто варится во всей этой жиже. — А я не всегда такой была, — отвечает она, и отводит глаза к окну, надеясь, что Вадик не станет развивать эту тему. Им принесли салаты, нарезку, и вино. — Выпьешь со мной? — вне зависимости от её ответа Вадим наливает напиток в оба бокала. — Нет, — вполне предсказуемо отвечает девушка. — И тебе не советую — ты за рулём. — От одного бокала ничего не будет. Но если ты боишься, то можешь сесть сама — если, конечно, не передумаешь, и не выпьешь со мной. — Я не передумаю, — глядя в коварные мужские глаза, уверенно отвечает Саша. — И за руль не сяду. Так что настоятельно рекомендую не напиваться. Вадим реагирует на её слова с улыбкой. Совсем неестественной. А глаза — хитрые, с прыгающими в них чертями, подтверждают её мысли — у Вадика на этот счёт свои мысли. Напиваться — не было в его планах. И вопреки тайным желаниям напоить её — тоже. Всё, что ему нужно — это по бокалу на двоих. Для раскрепощённого поведения и откровенных разговоров. Бокал вина — панацея от любых зажимов. А их у Саши явно в избытке. — Хорошо, давай заключим сделку: ты выпьешь со мной, а я взамен отвечу на любой твой вопрос, — перехватив её выразительный взгляд, Вадим лукаво улыбается. — Я же знаю, тебе есть, что спросить. — Один вопрос — мало, — Саша повышает ставки, и так смотрит — с вызовом, словно беря на слабо. Вадику нравятся этот её взгляд. Он улыбается шире. И вдруг видит, что она — тоже. А взгляд при этом тоже меняется — теперь Вадик видит в нём флирт. — Два, — он идёт на уступки, и ловит себя на мысли, что если она продолжит так смотреть, то последствия могут быть самыми неожиданными. — Пока мы здесь, я задам столько вопросов, сколько захочу, — с лицом «предложение интересное, но меня не устраивает», Саша предлагает свой вариант. И Вадик, конечно, соглашается. А что он может сделать, когда она так смотрит? Мужчина берёт со стола наполненный бокал и выжидающе глядит на девушку. Когда она повторяет его действие, псевдозаботливым тоном Вадик предупреждает: — На голодный желудок всё сразу не пей, а то опьянеешь, — он похабно улыбается и более низким голосом сообщает: — Нам с тобой ещё в Вегасе шары катать. А там ты мне трезвая нужна. Вегас — известная в городе гостиница с развлечениями в отдельном здании. Там есть всё, что нужно для отдыха: и кинотеатры, и модные магазины, и ресторан на крыше с панорамными окнами, и даже каток. Но о каких шарах говорит Вадим? — Я про боулинг. А ты о чём подумала? — он хитро смотрит на девушку и улыбается, довольный тем, что своей дешёвой шуткой поставил её в неловкое положение. — Я о нём и подумала, — как ни в чём не бывало, отвечает Саша. Но Вадим-то знает, что она врёт — по глазам видел, как она растерялась от его двусмысленной фразы. — Какая умница. Давай за тебя, — он подносит свой бокал к её, слегка стукает до характерного звона, и неторопливо делает несколько глотков. Саша тоже делает несколько маленьких глотков — не потому что так Вадик советовал, а потому что и сама знает, что много пить на голодный желудок не стоит. Она ставит бокал на стол и поднимает на мужчину выразительный взгляд. — Почему мы приехали именно сюда? — Тебе здесь не нравится? — Вадик это понял уже давно — ещё до того, как они перешагнули порог. Видел, как она не хотела сюда идти, хоть ещё и не догадывался о причинах. Но разве мог он передумать? Конечно, мог. Но только не в тот момент. Уж очень хотелось привести её именно сюда — в место, где он всегда чувствовал себя своим. — А тебе нравится? — она уклоняется от ответа и задаёт встречный вопрос. — Да, — честно и просто отвечает он. Саша задумчиво глядит на мужчину и склоняет голову набок. — Ты не на много старше меня. Откуда эта тоска по времени, которое ты даже не помнишь? Вадим реагирует достаточно эмоционально: с его губ срывается смешок, а в глазах появился блеск. — Я не помню? — с ехидной ухмылочкой переспрашивает он. — Пока ты в пять лет в куклы играла, я в свои восемь делал дома леденцы и продавал одноклассникам. Правда, через два дня бизнес пришлось свернуть: мать узнала, что я на эти грёбаные леденцы извёл весь сахар. Тогда была инфляция, зарплату людям не платили… так что следующие полгода мы пили чай без сахара. — Ты делал леденцы? — из всего услышанного Сашу зацепил только этот факт. Как бы она ни старалась, но ей было сложно вообразить, что Вадик — пусть и будучи маленьким мальчиком, стоял возле плиты, и плавил в ложке сахар. Ей больше удаётся представить его взрослым, тоже с ложкой над огнём, но греющим далеко не сахар.  — Что тебя так удивляет? Или ты думала, что я уже тогда херачил из пулемёта? На его риторический вопрос она не отвечает. Но зато задаёт свой, на который ему придётся ответить: — И что же пошло не так? Почему из милого мальчика, делающего леденцы, ты превратился вот в это? — она пренебрежительно кивает на него, вызывая на откровенный разговор — уже который раз за сегодня? — А с чего ты взяла, что что-то пошло не так? — Вадик и бровью не повёл, задавая встречный вопрос. Ровный тон и уверенный взгляд говорят за себя: он не видит ничего плохого в тем, что с ним происходит. — А по-твоему, с твоей жизнью всё нормально? Две судимости, наркотики, оружие… Ты об этом мечтал в детстве? — Я мечтал о предприятии, изготавливающем леденцы, — напоминает он. Саша красноречиво смотрит в ответ, как бы спрашивая: ну, и? — И у меня есть такое предприятие, — вдруг заявляет он, что полностью оправдывает его спокойное, ухмыляющееся выражение лица. Саша от столь неожиданной информации замирает с удивлением, и долей сомнения: неужели у него и впрямь имеется цех по изготовлению леденцов? — Ты шутишь? — прямо спрашивает она, потому что Вадик — такой человек, который с самым серьёзным лицом будет нести всякую несусветную хрень, и ему безоговорочно будут верить — потому что говорит он очень убедительно. — Нет, — вполне серьёзно отвечает он, но взгляд внушает недоверие. Там во всю пляшут черти. — А, я поняла. Это по документам — цех по изготовлению леденцов. А на самом деле там варят мет. — Это ты тоже заранее знала? Или угадала? — сузив глаза, уточняет он. Саша не спешит отвечать. Она смотрит в его глаза — глубоко, и так внимательно, словно пытается заглянуть в самую душу. — И ты ещё спрашиваешь, почему я тебе не даю и шанса? Внезапный вопрос, который Вадик неоднократно ей задавал ранее, но так и не получил вразумляющего ответа, совершенно неожиданно прозвучал опять. Причём — от неё самой. — Ты же бандит, — не отрывая от него глаз, проговаривает Саша — с такой интонацией, как будто в этих словах кроется весь смысл. — Боишься? — Вадик тоже не отрывает от неё взгляда. Он знает, что она будет отрицать. Девушки никогда не признаются, что им страшно. Трясутся со слезами на глазах, но до усрачки доказывают обратное. — Боюсь, — но она отвечает иначе — тихо и честно. И Вадик бы не сказал, что это признание его радует. Впрочем, расстроенным он себя тоже не ощущает. — Тебя только это останавливает — что я бандит? — он не верит, что всё дело только в его образе жизни. Есть ведь ещё и сексуальное влечение, при котором разум оказывается бессилен. А она ни слова не сказала о том, что чисто внешне он её не привлекает. И, нет, она не постеснялась — Саша достаточно прямолинейная девушка. — Меня не столько смущает твоё тюремное прошлое, и то, что ты продаёшь наркотики, как то, что у тебя в голове, — она наклоняет корпус вперёд и устремляет на мужчину пронзительный взгляд. — Ни один нормальный человек не станет возить в багажнике пулемёт. И преследовать девушку, которая не раз говорила «нет». И раз уж мы говорим про наркотики… ты ведь употребляешь? — Саша рубит правду-матку настолько стремительно, что Вадик даже теряет над ситуацией контроль. А про наркотики она и вовсе не спрашивает, а утверждает. — Ну, и зачем мне торчок, у которого две судимости и проблемы с головой? Вадим смотрит на неё, и не знает, что ответить. Раньше, на вопрос — почему нет, она отвечала уклончиво, без конкретики. И его это раздражало. Но вот сейчас она дала ответ. Откровенно. И он оказался совершенно не готов это услышать — вот так прямо, в глаза, и именно сегодня. — Тебя, правда, устраивает твоя жизнь? Вадик не понимает, что с ней такое. Он и близко не мог предугадать с её стороны столь повышенный интерес к его образу жизни. Неужели это вино так повлияло на Сашу — что она осмелилась задавать такие вопросы — упёрто, остервенело желая получить на них ответы? Или это такая месть с её стороны — за все его неловкие вопросы, слова, прикосновения, и за этот день? — Вполне. Меня многие знают, уважают, боятся. Что ещё нужно? — глядя в её глаза, он честно отвечает. А что ему остаётся? — А ты сам боишься? Хоть кого-то или чего-то? На его лице появилась неестественная ухмылка. — У меня чувство страха отсутствует. Вадик всем своим видом хочет показать, насколько смешными ему кажутся её вопросы, вот только глаза — абсолютно серьёзные, не сводящие с Саши напряжённого взгляда, говорят об обратном: ему совсем не смешно. — Это не нормально. Все люди кого-то или чего-то боятся. Ты либо скрываешь, чтобы не показаться слабым, либо, всё-таки, с головой у тебя проблемы хуже, чем я думала. Вадиму всё больше не нравится происходящее, но в то же время вся его суть горит желанием узнать: — И к какому варианту ты склоняешься больше? Саша уже привычно для него в упор смотрит в глаза и не спешит с ответом. Вадику кажется, что она так делает специально. Стерва. — Я думаю, что ты скрываешь свой страх. Вадик берёт с неё пример и принимается молча созерцать её лицо. Внешне он спокоен — хотя и не уверен, что какая-то часть эмоций не отразилась на его лице. Зато внутри он позволяет себе крыть жёстким матом — не Сашу, а саму ситуацию. Пулемёт внутри него тоже не молчит — он требует завязывать играть в эти игры. И на этот раз Вадик не игнорирует внутренней голос. — У меня ощущение, что у нас не свидание, а сеанс психотерапии, — он ухмыляется, делая вид максимально беззаботным, и так смотрит — с долей иронии, как будто все её наблюдения и выводы беспочвенны и ни разу не соответствуют правде. — Ты ушёл от ответа. Значит, я права, — лёгкая улыбка — такая, что ему не захотелось за неё убить, отразилась на лице девушки. Она ненадолго задерживает на нём взгляд, затем поворачивает голову к окну, и принимается рассматривать проносящиеся по проспекту машины. Разговор Саша закончила. Пока им не принесли горячие блюда, Вадик неотрывно смотрел на неё — по времени, около минуты, но по её внутренним ощущениям — не меньше двух часов. Саша краем глаз видела и кожей чувствовала, как он буквально буравил её глазами, и действительно пожалела, что поговорила с ним. Нет, она же не просто поговорила, она прямо в глаза сказала о том, что не будет приятно услышать ни одному мужчине. И, нет, она не считает себя виноватой. Вадик сам напросился. А жалеет она потому, что терпеть его прожигающий взгляд — просто невыносимо. — Ну, а ты кем мечтала быть в детстве? — когда официант удалился, Вадим отрывает её от созерцания окна встречным вопросом. — Принцессой? — с ухмылкой дополняет он. — Нет, — Саша поворачивает к нему голову и одаряет красноречивым взглядом. — Я хотела быть врачом. — Ну, вот видишь: мы оба стали теми, кем хотели. А ты говоришь, у нас нет общего. Вадим хитро улыбается, и замечает, как в её глазах проскользнула тень недовольства. Как же ей не хочется быть похожей на него… даже в этом… интересно, почему? К его удивлению, весь следующий час прошёл без провокационных вопросов. Саша как будто узнала всё, что хотела, и теперь просто ждала окончания свидания. Но она даже не подозревала, что ресторан — не последняя локация, на которой они сегодня должны побывать вдвоём. Вадик рассказывал разные истории из жизни — старательно избегая интимных и криминальных подробностей. А Саша в основном слушала, изредка вставляя едкие комментарии. Она прекрасно понимала, что не стоило это делать, но ничего с собой поделать не могла. В неё словно вселился демон, целью которого было вывести Пулемёта из себя. Но он, надо отдать должное, не вышел. Ограничился только редким метанием искр из глаз — когда её комментарии были совсем уж за гранью дозволенного. Ну, и жуткий оскал давал ясно понять, что рано или поздно она за это поплатится. Такое поведение Вадим ей просто так с рук не спустит. И убедилась Саша в этом в парке аттракционов. Рослин не стал скрывать о месте следующей локации, и сразу же, как только они сели в машину, объявил о ней. Саша была несколько удивлена — такая банальность не похожа на Вадика. Она понимала, что и тут для него есть какая-то выгода. Но какая конкретно, она поймёт позже. Сегодня среда — середина недели. А потому в парке не так много людей. В основном мамы с маленькими детьми или группы подростков. Редко по пути встречались влюблённые парочки. Саша с Вадиком не попадали ни в одну категорию. Хотя и со стороны они вписывались в последнюю. И ни у кого бы не осталось сомнений, что они пара — особенно в комнате страха, где Вадим держал Сашу за руку — потому что ей было здесь не по себе. Вадим с большим удивлением узнал, что она не любитель пощекотать себе нервы. Как так?! Она с удовольствием их щекотала в шестнадцать, распространяя по району наркотики, а в двадцать пять наотрез отказывается заходить в комнату страха, где даже ребёнку не будет страшно. Глядя на то, как испуганно она озирается по сторонам, и чувствуя, как цепляется за него второй рукой и прижимается грудью, он в очередной раз убеждается — насколько неординарный экземпляр ему достался. А он же так любит всё, что выделяется из серой массы. В комнате смеха Саша более-менее успокоилась. Нет, она не смеялась как ненормальная, глядя на искажённые зеркала, но зато вернулась к тому настроению, которое с ней было до комнаты страха. Вадик довольно внезапно осознаёт, что у него постоянно так по жизни: сначала портит, а потом пытается восстановить. И так теряет уйму времени, двигаясь то вперёд, то назад. Но что поделать, двигаться исключительно вперёд, при том ничего не портя на своём пути, он не умеет. Зато блестяще справляется с уничтожением всего, и всех, кто рядом. — Ну, ты чё, правда испугалась? Не думал, что ты такая трусливая, — прогуливаясь в тени деревьев по выложенной на земле плитке, Вадик решает уточнить: неужели её страх и впрямь был реальным? Вадик уже второй раз за сегодняшний день задаёт подобный вопрос. Саше слышится в его голосе разочарование. Он ждал от неё совсем другого. Чего, интересно? Что она, как и он, будет в восторге от разлагающихся тел, встающих из гробов? Понимая, что её поведение не соответствует его представлениям, она испытывает смешанные чувства… С одной стороны, ей это доставляет удовольствие. А с другой явно так ощущается обида… — Что, такой я тебе меньше нравлюсь? — она резко останавливается, и удивляет своим внезапным вопросом не только Вадика, но и саму себя. Пулемёт видит в её глазах вызов. Этот взгляд ему уже знаком. Саша так смотрит редко. Но метко. — Ты мне нравишься независимо от этого, — понизив голос, ровно проговаривает он, не сводя ответного взгляда с девушки. Вот она и услышала то, что хотела на подсознательном уровне. Хотела, чего уж там скрывать. Любой девушке будет приятно узнать, что она нравится. Даже не узнать, а услышать. Женщины ведь любят ушами. Вадик и раньше намекал, и говорил, но только другим словами. А теперь она это точно знает. Вот только что ей делать с этой его симпатией? Саша думает, что она ей пригодится. Такое знакомство — уже само по себе хорошо. А у неё есть целая привилегия. Влюблённый мужчина способен на многое. А Вадик влюблён в неё — она же видит. И именно сейчас, на этом этапе, когда его главной целью является обладать ею физически, Саша может делать с ним всё, что пожелает. Это заложено в каждой девушке, но не каждая умеет этим пользоваться. Саша умеет. Познакомившись с Димой, который также влюбился в неё с первого взгляда, и так же долго не мог к ней подступиться, она нашла в себе эту способность. Вадик во многом идёт по стопам Димы: Панов тоже встречал её у университета, подвозил домой, пытался пригласить куда-нибудь посидеть, дарил дорогие подарки, и даже Костю сумел расположить к себе. Ещё бы, он же подарил малому плейстейшен. Единственное, чем Дима отличался от Вадика — так это тем, что его симпатия не пугала. Саша смотрела на Диму, и понимала, что ничего плохого он ей не сделает. И никому из её близких. И её «нет» ничем плохим не обернётся. А вот с Вадиком всё иначе. «Нет», сказанное Вадику, может стать роковым. А ещё Дима не смотрел на неё, как на мясо. И методы соблазнения у него были более романтичные. Но и у Саши цель была другая. Тогда, от Димы, ей нужны были деньги. А сейчас, от Вадика — защита. Та самая крыша, которую он вроде в шутку, а вроде и нет, предлагал сегодня в лесу. Саша отказалась, соврав, что не собирается возвращаться к прошлой жизни. И если правда вскроется, то она смеет надеяться, что Вадик её защитит. Она воспользуется своей особой привилегией. Это, конечно, крайние меры. И Саше очень не хочется, чтобы всё пошло по этому — не самому лучшему сценарию. Возвращаясь к Диме, хочется сказать, что она не относила себя к этим девушкам, которые спят с богатыми папиками, чтобы купаться в ванне, наполненной шампанским и каждые два месяца летать на Мальдивы. Она Диму любила. Не так, как в шестнадцать любила Зиму, но всё-таки. Это была другая, взрослая любовь. Меркантильная, высосанная из пальца. Любовь, которую она больше не хочет. После расставания с ним Саша уже вообще ничего не хотела. Вот только в её жизнь ворвался Вадик, а следом за ним вернулся Зима. Без спроса. И хоть и с последним она нырнула в омут с головой, Саша иногда себя спрашивает: а стоило ли? Этого вопроса она боится больше других. Она старается не думать о нём, потому что знает: раз уж сомнения зародились в её душе, то это не просто так. Засунув эти мысли куда подальше, она внушает себе, что всё хорошо. Хотя и в глубине души прекрасно понимает: ни хрена. Вот она гуляет с Вадиком — это же не просто так. Было бы всё хорошо, не согласилась бы. И никакие мысли, что она ему должна, не заставили бы её. — Ты высоты не боишься? — прерывая молчание, спрашивает Вадим. — Нет, — на автомате отвечает она, а потом ощущает, как стремительно в груди нарастает паника: Вадик ведь не просто так об этом спросил. Вадик вообще ничего не делает просто так. — А почему ты спросил? — уточняет она, надеясь, что он не запланировал прыжок с парашютом. Рослин поворачивает к ней голову и хитро глядит в глаза, поддерживая интригу. Он смотрит, и не понимает: как же она ещё не догадалась? Он поворачивает голову вперёд, невербально говоря и ей так сделать. Саша поворачивает, и постепенно начинает понимать: они шли не куда глаза глядят, а намеренно к колесу обозрения. До него остаётся ещё около ста метров, и у Саши ещё есть шанс отказаться. Но она этого не делает. Страх уже отступил. Хотя и страхом её неприятные ощущения от посещения комнаты страха назвать нельзя, она просто бурно отреагировала на произошедшее — немного сильнее и эмоциональнее, чем было на самом деле. Но пусть Вадик думает, что она трусиха. Так будет для неё же лучше — в плане, что если вдруг её начнут подозревать в закладке наркотиков. Разве решится на это такая трусиха, как она? Саша не каталась на колесе обозрения с весны две тысячи шестого. Она и сейчас прекрасно помнит тот день, а ведь прошло уже одиннадцать лет. Они с Жанной и Сашей уже два месяца, как распространяли на районе всякие наркотические вещества. И планировали это делать ещё год — пока им не исполнилось бы шестнадцать — ведь уголовная ответственность за хранение и распространение наступала в шестнадцать. Тот день выдался необычайно тёплым, солнечным, и друзья решили прогулять школу и отправиться в парк аттракционов. И пока их одноклассники сидели на алгебре второй урок подряд, они, поедая мороженое, медленно поднимались наверх — в прямом и переносном смысле этого слова. Тогда на этом месте было другое колесо обозрения, ещё со времён СССР: с открытыми кабинками в форме чашек, жутко скрипящее и стабильно ломающееся каждую неделю. И по закону жанра, оно сломалось именно в тот день, и именно в тот момент, когда компания подростков была на самом верху. Бушующие гормоны и юношеский максимализм не позволил им испугаться. Наоборот, им было так весело, смешно, и интересно выбираться аж через два часа с помощью МЧС-ников и пожарной машины. Они потом ещё целую неделю возбуждённо вспоминали своё приключение и рассказывали о нём друзьям. Кстати, где сейчас все эти друзья? Где те многочисленные ребята, с которыми они пили пиво в подъездах, убегали от ментов, и делали закладки в заброшенных районах? Надо спросить у Жанны, она точно знает. У Стюардессы прямо талант связываться с плохими компаниями. Это началось ещё в детстве, и длится до сих пор. Саша порой удивляется: как она всё ещё жива, употребляя наркотики, и близко общаясь с некоторыми сомнительными личностями? И как ещё не села в тюрьму? Помимо таланта связываться с опасными личностями, у неё есть ещё один: быть не пойманной. Впрочем, Саша знает, что её уже два раза брали с поличным. И оба раза ей удалось «договориться». По-настоящему первое и серьёзное опасное знакомство случилось с ней в четырнадцать лет. У Жанны был парень. Ему было двадцать, он нигде не учился, не работал, но занимался распространением травки, отчего его карманы были всегда полны денег. Как это обычно и бывает, он не только продавал, но и сам курил. Не мудрено, что и Жанна вскоре попробовала — что-то, вставляющее по-сильнее, чем сигареты. От сигарет толка не было никакого — только жёлтые пальцы и зубы, и вонючая одежда. А вот от марихуаны уменьшалась тревожность и сглаживались любые эмоциональные переживания, которых в подростковом возрасте особенно много. Но не всё было так радужно. Со временем Саша заметила, что Жанна стала меняться, и она бы ни сказала, что в лучшую сторону. И без того эмоционально и сексуально раскрепощённая девушка окончательно раздвинула рамки дозволенного. Ноги раздвинула тоже — причём, сразу для нескольких. Жанна сама ей рассказала, как участвовала в групповом сексе со своим парнем и двумя его друзьями. И она говорила об этом так просто, и так спокойно, как о чём-то банальном. Саше было странно и даже страшно слушать её. Они хоть и являлись лучшими подругами с родственными душами, были очень разными. Начиная от внешности, заканчивая моральными принципами. Жанна лишилась девственности ещё в восьмом классе, а вот Саша, хоть и общалась в основном с мальчиками, во взрослую жизнь вступать не спешила. Она наблюдала за подругой и всё с большей тревожностью смотрела на маленькую самокрутку, которую Жанна ей однажды дала. Саше всё меньше хотелось попробовать это наркотическое вещество, и всё больше — избавиться. Но почему-то она не решалась её выкинуть, или смыть в унитаз, или даже вернуть Жанне, и хранила во внутреннем кармане своей школьной сумки. А чтобы родители, или Костя, или кто-то из друзей не нашёл её, Саша для подстраховки положила самокрутку в маленькую коробочку от губной помады. Она лежала там два месяца, пока между уроками, на большой перемене, Саша не пошла за школу курить. Всегда полная детьми импровизированная курилка на этот раз была практически пуста — только одноклассник Егор сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Остальные, очевидно, не хотели выходить на холод, предпочтя курить в туалетах, а особо дерзкие — прямо в столовой, держа в одной руке горячий кофе с молоком, а в другой дымящуюся сигарету. Егор выглядел плохо: с синяками под глазами, растрёпанный, помятый. Саша сразу поняла: он не ночевал дома — не потому что она экстрасенс, а потому что он притащил в школу те же учебники, что и вчера — а сегодня не было ни литературы, ни алгебры, ни тем более биологии. Саша с иронией задала вопрос: где же он ночевал, и получила в ответ целую исповедь. Егор уже неделю не ночует дома: его родители разводятся. А это его протест. Глупый, детский, и, скорее всего, никак не влияющий на исход. Выкуривая третью сигарету подряд, он посетовал, что это нихрена не работает. Другое дело — марихуана. Он не пробовал, но от друзей знал, какой эффект она вызывает. И как будто сама судьба прислала к нему Сашу — ведь она прекрасно знает, у кого и за сколько купить косяк. Он сунул ей в руки денег и просил достать то, что поможет снять напряжение и заставить положить на все проблемы большой болт. Саше было совсем не в кайф идти и покупать эту дрянь, ведь друзья будут думать, что она это для себя — и даже если она скажет правду, они всё равно останутся при своём мнении. Информация быстро распространится среди её окружения, и вот тогда Саше уже не отмыться от всего этого. Все, с кем она дружила, или просто хорошо общалась, курили, а некоторые уже и употребляли более тяжёлые вещества. Другие её знакомые продавали. Саша была как белая ворона — ни туда, и ни сюда. И хоть и чувствовать себя чужой среди своих ей не нравилось, становиться своей среди чужих не хотелось тоже. И тут-то у Саши созрел план: отдать ему ту, свою самокрутку, которая так напрягает, когда попадается на глаза. Так она убьёт сразу двух зайцев: никто не узнает, что она сделала, и она наконец избавится от этой гадости. На вырученные деньги она повела Костю в Макдональдс, накупила себе и ему бургеров, картошку, колу, и поверить не могла, что за такую маленькую бумажку, с завёрнутой внутрь сушёной травой, можно платить столько денег. Она смотрела на маленького брата, уминающего за обе щёки вредную, но такую вкусную пищу, и понимала, что они могут так обедать хоть каждый день! Нужно всего-то где-то взять самокрутку и продать её. И перестать заморачиваться на тот счёт, что это категорически противоречит её моральным устоям. Но о каких моральных устоях шла речь, когда перед глазами ежедневно была убитая квартира, маленький неопрятный братик, и пьющие родители, которые, не работая, где-то умудрялись находить деньги на водку? И почему же тогда совесть молчала, когда она искала деньги Косте на еду, шаря по карманам родителей, пока они пьяные спали? У друзей, которые приходили к родителям, она тоже воровала. Не то, чтобы совесть её совсем не гложила, но и особо стыдно ей не было. Саша жила по закону джунглей, потому что другого выбора не было. А однажды она застала за этим занятием и Костю. Он стащил у отца из кармана десять рублей, чтобы потом пойти в магазин и купить на них две пачки сухариков, и у него бы ещё осталось на мороженое. Саша тогда впервые столкнулась с незнанием: что на это сказать? С одной стороны, она должна была его поругать, и объяснить, что воровать — нехорошо, особенно — у собственных родителей. А с другой — она не имела права читать морали, поскольку сама делала то же самое. Да и Костя, хоть и был маленьким, уже прекрасно понимал, что надеяться в этой жизни можно только на себя. Но, всё же, она заставила его вернуть деньги обратно — папе в карман, и взяла с него слово — что он больше никогда не будет так делать, и сама отвела в магазин, купив ему сухарики, газировку, и ещё что-то по мелочи. К концу недели сомнений у Саши уже не было: деньги не пахнут. Она пошла к парню Жанны, и сказала, что хочет продавать марихуану. Её предложение было встречено с иронией, но положительной. Для начала ей дали пять самокруток и сказали распространить — как хочет, и где хочет. И пообещали от продажи какие-то копейки. Но Саша и тому была рада. Она справилась с поставленной задачей за несколько часов, и уже через неделю ей дали не готовые самокрутки, а внушительный прозрачный полиэтиленовый пакет. Кто-то покупал поштучно, готовые самокрутки, а кто-то в рассыпчатом виде. Денег с каждым разом становилось всё больше. Но и проблем, соответственно — тоже. Местные наркоманы группами нападали на тех, кто торгует кайфом. И на неё однажды напали трое. Сашу спасло только умение быстро бегать и знание всех лазеек у гаражей. Ходить одной стало реально опасно. Знакомые барыги стали брать пример с клиентов и стали ходить тоже компаниями. Саше было ходить не с кем… пока в один прекрасный весенний день Жанна не сказала, в что в курсе, чем теперь Саша занимается. Выразив своё уважение, Иванова заявила, что она теперь тоже в деле. Идея объединиться пришла обоим в голову одновременно. А вскоре подтянулся и Саша Громов. Постоянные шушуканья, участившиеся прогулы, и неожиданно большие суммы денег, которые стали появляться у девчонок, не могли не насторожить и не навести на определённые мысли. У него не было сомнений: они занимаются чем-то незаконным. Чем конкретно, он не знал. Но непременно хотел присоединиться. В школе за Громовым закрепилось клеймо сына мента. В криминальном Чай-Хонте ментов не любили особенно. Постоянные издевательства, плевки, и обидные слова в сторону его семьи сопровождали Сашу с первого класса. И он ненавидел отца за его профессию. Он был уверен — что если бы не был сыном мента, то его жизнь сложилась бы иначе. Саша просто отказывался понимать очевидное: что его гнобили не столько за погоны на плечах отца, сколько за неумение за себя постоять. Саша был добрым, тихим мальчиком. Он никогда не ввязывался в драки, не провоцировал других, и всегда защищал слабых. А дети таких не любят особенно. И как следствие приходил домой в порванной одежде, с синяками, и без карманных денег. И когда он понял, чем теперь занимаются его подруги, Саша понял, что это его шанс исправить ситуацию. Он всегда был умным мальчиком, и мог разработать такую схему по продаже и распространению, которая непременно приведёт его к успеху. И из «мальчика для битья» превратится в авторитетного парня. Он твёрдо для себя решил, что заставит остальных себя уважать. Путь ему предстоял нелёгкий, но он был готов. И самым сложным тут было не начать распространять травку, и даже не обращать внимания на издевательства одноклассников. А объявить родителям о том, чтобы не мечтали его увидеть в форме курсанта школы милиции — он идёт в десятый класс. Родители особо не интересовались, куда он хочет поступить, на кого учиться, они просто решили за него: сын должен пойти по стопам отца и стать милиционером. Николай Степанович — отец Саши, был уверен, что в школе милиции, где в приёмной комиссии сидят его однокурсники, уж точно сделают из его сына человека. Постоянные прогулы, замечания в дневнике, маты в речи, и запах сигарет и пива — всё это так внезапно появилось, что они с женой не могли даже вспомнить — когда конкретно их добрый и тихий Сашенька превратился в чудовище, пинающее бомжей у мусорки. Впрочем, они, конечно, догадывались, что послужило такой перемене. Саша ведь знал, что случилось с его сестрой. И именно тогда в нём что-то надломилось. Именно тогда, когда родители, убитые горем, ослабили контроль, и он фактически целый год был предоставлен сам себе — пока боль родителей не притупилась, и они не вспомнили, что у них есть ещё и сын. Но было уже поздно. Саша уже погряз в болоте лёгких денег и безнаказанности — вместе с Цыплаковой и Ивановой. И ничто не помогало: ни разговоры, ни ремень, ни лишение карманных денег. Громовым было прекрасно известно о проблемах сына в школе. С Дашей дела обстояли куда проще: у них был дружный класс, да и вся параллель неплохо между собой общалась. И родителями одноклассников были интеллигентные, образованные люди. И совершенно обратная ситуация случилась с Сашей: половину его класса составляли дети «новых русских», а другую — дети простых, честных рабочих. Ни одни, ни другие, не любили ментов — потому что не любили их родители. И ему приходилось приспосабливаться. Выделяться было нельзя: ни в учёбе, ни в спорте, ни в поведении. Он и курить начал в шестом классе — только потому что мальчики из его класса начали. Когда с уроков сбегал весь класс, когда они доводили учителей до нервного срыва, когда отбирали деньги у детей из началки — Саша не имел права стоять в стороне. Иначе бы приходил домой в синяках и в порванной одежде. А пока он был таким же моральным уродом, как все, его не трогали. Уйти после девятого класса было лучшим решением. И родители Саши искренне не понимали, почему вдруг он решил остаться. А ему просто хотелось доказать, что и без папы сможет чего-то добиться в жизни. Даже, учитывая, что выбранная им дорожка лежит за чертой закона. Ну, и заставить это отребье, что унижало и гнобило его все эти года, заставить себя уважать. Это был какой-то оксюморон: Саша Громов, сын мента, и ввязался во всё это дерьмо. Знакомые ржали и издевались, а он, объединившись с Сашей и Жанной, начал реализовывать схему быстрого распространения. И когда у этих троих стало получаться зарабатывать больше, чем у других, шутки прекратились. На них уже не смотрели, как на отребье. Мечты Саши сбылись: на него смотрели с уважением. И даже с завистью. А однажды настал тот день, когда им доверили порошок. А это уже совсем другие деньги. Это другой уровень. И другая, взрослая жизнь. В них поверили наверху. И верили до тех пор, пока эту компанию не накрыл наркоконтроль. Эту троицу взяли с поличным спустя две недели после шестнадцатилетия Громова. О том, что в планах каждого было завязать после наступления этого возраста, все как-то позабыли. Какая, к чёрту, завязка, когда их доход от проданной наркоты превышал зарплату обоих родителей? Их три дня держали в КПЗ, водили на допросы, а потом перевезли в изолятор временного содержания. Вот там-то все трое и поняли, как попали. И если девочкам вдвоём было как-то поспокойнее, то вот Саше Громову было очень страшно. И в женской, и в мужской камере были десятки людей, ожидающие постановления суда. Почти все они были уже взрослые, отсидевшие, и непонятно, почему их — несовершеннолетних, держали вместе с ними. В женской камере, помимо Саши с Жанной, было восемь женщин. И каждая — со своей историей. Особенно Сашу впечатлила история двадцатилетней наркоманки Маши. Она, как и Саша, начала продавать наркотики, потому что хотелось красиво одеваться и хорошо питаться, а пьющие родители ей не могли этого дать. Она не употребляла, а только продавала. Но дружба с плохой компанией дала свои результаты, и она пошла на поводу у своих друзей, поверив, что от одного раза зависимости не будет. И зря поверила. С этого момента вся её жизнь полетела к чертям. Она перестала себя контролировать, начала вести беспорядочные половые связи, которые вскоре привели её к двум абортам, и наконец была поймана с большим количеством героина. Ей светило около десяти лет. То есть выйдет она в тридцать: никому ненужная, поломанная. И, наверняка, с букетом болезней. Да, можно сколько угодно говорить о том, что и в этом случае можно будет выкарабкаться, и зажить нормально. Но кто вернёт потерянные годы? В этой девушке Саша отчётливо видела себя через несколько лет — если не остановится. Если ничего не изменит в своей жизни. Она смотрела на неё, слушала, и с ужасом понимала, что не хочет такой жизни. Не о таком будущем она мечтала… А ещё подливали масло в огонь сокамерницы и менты. Женщины в открытую пялились на них, рассматривали — точно как изголодавшиеся мужики, а иногда и вовсе позволяли себе недвусмысленные касания к рукам, ногам, волосам. Особенно Саше было страшно, когда одна из них провела указательным пальцем по её щеке, а потом в красках рассказала на ушко, что с ней — такой молодой, свежей, сделают в тюрьме. Совет — подлизаться к смотрящей, прозвучал с неким намёком… Что конкретно она имела ввиду, Саша поняла несколько позже. Тогда она поклялась себе: если случится чудо, и она избежит наказания, то больше никогда не свяжется с наркотиками. И спустя две недели чудо произошло: всех троих выпустили. Отец Саши заплатил кому надо, и дело замяли. Оказавшись на улице, рыдая, Саша уже при всех повторила свою клятву: к прошлой жизни она больше никогда не вернётся. И она держала обещание ровно десять лет, до того момента, как в её жизни появился Вадим. Теоретически, они с Рослиным даже не подозревали о существовании друг друга, когда тот пошёл на отчаянный шаг и убил её отца. Но если бы он этого не сделал, то и с мамой было бы всё хорошо, а следовательно, у семьи Цыплаковых не возникла бы острая необходимость найти где-то деньги. И Саша бы не вернулась к прошлой жизни, она смогла бы жить на одну зарплату. Взяла бы дополнительную подработку, нашла бы вторую работу, но к наркоте и близко бы не приблизилась. Но вышло, как вышло. Вадим умудрился испортить ей жизнь до того, как они познакомились. Купив в ларьке мороженое и минералку, Пулемёт возвращается к Саше, которую оставил около колеса обозрения. Вернувшись, он замечает, с каким задумчивым и даже немного отрешённым лицом она смотрит на аттракцион, но даже не догадывается, какие при том воспоминания всплыли в её голове. А если бы узнал, непременно попросил бы рассказать в красках — ведь это именно то, чего нет в досье. Это есть только в её голове. Аттракцион движется без остановки, и им нужно на ходу запрыгнуть в кабинку, а работнику данной махины — ещё и успеть закрыть двери. Вадим заходит первым, и протягивает Саше руку. Она и в этот раз не игнорирует проявление мужской заботы, и с его помощью заходит в кабину. Как только Саша оказывается внутри, он тянет её за руку и усаживает на сидение рядом с собой. Новое колесо радует: здесь установлен кондиционер, можно включить радио, и в целом не создаётся впечатление, что кабинка вот-вот развалится, или они застрянут на самом верху, как это было тогда, в две тысячи шестом. Вот как странно бывает: тогда она только-только познавала беспощадную взрослую жизнь, а сейчас, уже будучи достаточно взрослой и умной, она снова связана с наркотиками. Только с ней рядом сидят не подельники, а Вадик-Пулемёт, который контролирует наркотрафик, и может убить, если узнает, что она делает закладки за его спиной. Ну а пока он ничего не знает, Саша может спокойно лизать свой фруктовый лёд, и единственное, о чём думать — чтобы Вадик в эти моменты не смотрел на неё. Клятву завязать с прошлой жизнью дала не только Цыплакова — но и Громов с Ивановой. Однако Александра пошла дальше всех — вдовесок она пообещала хорошо закончить школу и поступить в университет — на бюджет. Обещала не при всех, и даже не вслух — про себя, в первую же ночь, оказавшись дома, сидя на подоконнике с сигаретой. Она утащила её из пачки отца, оставленной на балконе. Это была последняя выкуренная Сашей сигарета. До начала нового учебного года оставалось чуть меньше месяца. Боясь саму себя, Саша ни разу не выходила на улицу. Потом наступил сентябрь. Она была бы и рада сидеть дома и дальше, только вот её ждал одиннадцатый класс — который она пообещала себе хорошо закончить. Саша потом поняла, что сильно поспешила с этим обещанием. Она ничего не усвоила за все эти годы, и всерьёз думала, что сделает это за год?! А насчет медицинского и вовсе говорить не о чем. Не каждый отличник туда может поступить — конкурс слишком большой, а бюджетных мест мало. На льготы для малоимущих тоже тоже рассчитывать не стоило. Но выбора у Саши не было — раз уж пообещала себе кардинально изменить свою жизнь, то должна это сделать. И она была готова — действительно готова. Саша даже записалась в городскую библиотеку — чтобы там, в тишине и спокойствии делать домашнее задание, а в свободное время готовиться к поступлению. У Саши была расписана каждая минута — намеренно, чтобы не оставалось времени на всякие глупости. О мальчиках, естественно, тоже речи не шло. Только учеба. Толко хард-кор. Однако у жизни на этот счёт оказались свои планы. Прогуляв свой последний первый звонок — там всё равно ничего интересного не происходило, из года в год одно и то же, Саша с Жанной отправились на линейку в школу милиции — поддержать своего друга Сашу. Родители Громова забрали документы сына из школы и устроили в школу милиции. Саша выглядел нелепо в костюме, на два размера больше, и в съехавшей набок фуражке. Он по-прежнему категорически не хотел там быть, но выбора у него не было. Он просто подчинился воле отца. Такова была его плата за то, что опозорил отца и связался с наркотиками. И за то, что тот не позволил — ни ему, ни девочкам, сесть в тюрьму, и отмазал всех троих. Это уже потом, несколько лет спустя, они узнали, что та облава была подстроена отцом Саши. Кутузка, допросы, изолятор временного содержания — всё это было запланировано. И даже та девушка, которая произвела на Сашу неизгладимое впечатление, была там не просто так. Громов-старший специально устроил этот спектакль, чтобы показать наглядно, что с ними будет, если они не остановятся. Но тогда, на линейке, никто ещё об этом не знал. Держась рядом с Жанной, Саша лениво рассматривала курсантов. Все они были какие-то нелепые, смешные, и даже форма не придавала этим желторотикам мужественности. Был только один парень, которого она действительно украшала. Это был Зима. Они встретились глазами не сговариваясь, случайно. И смотрели долго, не отрываясь друг от друга. А потом он ей улыбнулся — и Саша почувствовала, как что-то внутри неё всколыхнулось. Ответная реакция последовала от неё мгновенно. А потом её отвлекла Жанна. Когда Саша опять повернула голову в ту сторону, то там уже никого не было. Вернее, были, конечно же — десятки курсантов, но не было того самого. Всю линейку она глазами бегала по двору школы, но нигде его больше не видела. И надеялась только на одно: что он её потом сам найдёт. И он нашёл. Спустя неделю, через Сашу. Громов позвонил ей и прямо сообщил, что с ней хочет познакомиться один старшекурсник… Он не сказал ни его имени, ни как он выглядит, а Саша и не спрашивала — знала, что речь о том самом парне с линейки. Чувствовала. Он назначил через Громова место, время, и день. И она пришла. Не раздумывая, и не сомневаясь. Только немного волнуясь. Это был он. Высокий, голубоглазый, с очаровательной улыбкой — у Саши просто не было шансов в него не влюбиться с первого взгляда. Зима не шёл ни в какое сравнение с её ровесниками. Он смотрел в упор, по-взрослому. Как Вадик сейчас. А потом, узнав его поближе, оказалась, что он не обделен не только внешностью, но и мозгами. Он был другим во всём. Особенно Сашу поражали его жизненные цели. У её знакомых мальчиков был ветер в голове и банальные цели: выпить пива, погулять с девчонкой, а в перспективе трахнуть её, купить новенький Sony Ericsson, и закачать в него целых десять песен. А Зима мечтал попасть на войну. Он хотел убивать. И Сашу эта странная мечта совсем не напрягала — он же хотел убивать плохих людей: бандитов, насильников, террористов. Зима был на другой стороне. На стороне добра — так ей тогда казалось. Саша молча улыбалась, всё больше и больше в него влюбляясь — такого необычного, с интересными мыслями и целями. У неё на тот момент тоже были грандиозные планы, но жизнь будто посмеялась над ней, подарив первую любовь. Это был словно вызов: справишься ли ты? Отступишь ли назад? И что выберешь в итоге? Уделить равномерное внимание на учёбу и на первую любовь было просто нереально — зачастую Саше хотелось больше времени провести с Зимой, и меньше в библиотеке. Но она справилась с соблазном. Точнее, они оба нашли выход: решили совмещать приятное с полезным. Зима всё прекрасно понимал, и поддерживал её рвение хорошо закончить школу. Он ходил с ней в библиотеку, часами сидел рядом, и молча наблюдал, как она занимается. Иногда даже помогал с домашним заданием по алгебре — в отличие от Саши, точные науки ему легко давались. Но зато с гуманитарными был полный завал. И вот тут на помощь Владу приходила Саша: писала ему сочинения, пересказывала уже прочитанные произведения, и всерьёз не понимала, как можно не отличить сложноподчинённое предложение от сложносочинённого. Их отношения развивались довольно стремительно: объятия, поцелуи, знакомство Зимы с родителями Саши, а вскоре и первый секс. С ним было просто и легко в общении, от него она могла не скрывать своё тёмное прошлое, могла спокойно раскрыть душу, рассказать о переживаниях, и пожаловаться на тупых учителей. Его было не стыдно позвать домой, потому что ему было сравнивать не с чем: обстановка в детском доме, где он воспитывался, была в разы хуже той, где она жила. А ещё Зима нравился её родителям. Он никогда не отказывался выпить с её папой водку, и всегда нахваливал стряпню мамы — невзирая на то, что готовка у Светланы Михайловны выходила из ряда вон плохо. Но Зима говорил, что в детском доме кормили хуже. Так прошёл год. Зима окончил школу милиции, а Саша поступила в университет. А ещё через полгода Зима оказался в Чечне — как и мечтал. Саша дождалась его, и в две тысячи десятом они стали жить вместе — в маленькой однокомнатной квартирке, выданной Зиме государством. Она училась и подрабатывала в больнице, а он работал охранником в супермаркете. Они планировали совместное будущее, и даже решили, как назовут своих детей. Всё было идеально, и ничего не предвещало беды. Пока не наступила весна две тысячи двенадцатого. Зима исчез. Саша вернулась с работы, и не обнаружила дома ни Зимы, ни его вещей. Телефон не отвечал, и никто из знакомых не знал, где он. Не знал даже Шустров — его командир, наставник, и лучший друг. Он был для Зимы как отец. Однако и он не знал о местонахождении Зимы. И тем не менее что-то во взгляде майора говорило об обратном. Саша отчётливо разглядела в его глазах намёк: забудь о нём. Но как забыть того, кого любила пять лет, и с которым планировала растить детей? Год бессмысленных ожиданий, и веры, что он вернётся, сменился внезапным пониманием, что нет. Не вернётся. Жанна открыла ей глаза: люди просто так не исчезают. Он это планировал. И то, что в этих планах не было её — о многом говорит. Она не знала, что ей теперь делать. Смысл жизни был для Саши потерян. Смысл, который обрела так внезапно, так же неожиданно исчез. И ничто: ни работа, ни учёба, ни друзья, не могли вытянуть её из этого состояния. Она была разбита, уничтожена морально. Ей тогда казалось, что ничего хуже в жизни произойти не может. Мама переживала: как бы Саша не взялась за старое. Или, что ещё хуже — не начала бы вести распутную половую жизнь. А соблазн был велик: мужского внимания-то хотелось. Секса тоже хотелось. А ещё — курить. За все пять лет она не испытала такой жажды затянуться никотином, как тогда. Она сидела на полу, одна в квартире, и смотрела на пачку Marlboro, оставленную Зимой. И прекрасно понимала: от одной сигареты ничего не будет. И легче ей тоже не будет. Так, зачем начинать опять? Забыться с помощью алкоголя — тоже сомнительная идея. Она должна была справиться сама. И справилась. Собрала себя по крупицам, вернулась домой, к родителям, и младшему брату, и продолжила жить дальше, как будто никого Влада в её жизни и не было. Вскоре в её жизни появился Дима. Они познакомились в ночном клубе. Сашу туда вытащили подруги из университета — с конкретной целью кого-то подцепить. Она жутко не хотела идти, но деваться было некуда — девочки бы обиделись. Дима — тоже не любитель подобных заведений, был приглашён на день рождения друга, и их столик был рядом со столиком молодых и красивых будущих врачей. Она ему сразу понравилась. Он подошёл познакомиться во время танцев, но был отвергнут — Зима был вычеркнут из её жизни, но не из сердца. А ещё Панов был на одиннадцать лет старше. И хоть и подруги одобряли такую разницу в возрасте, Саша не была готова к такому. Дима не отступил. Узнал через девочек её номер телефона, начал названивать, а нарвавшись на грубость, перешёл к более радикальным мерам: начал встречать с учёбы. Потом с работы. А через пару месяцев уже снял номер в Вегасе. Настойчивый ухажёр сумел найти к ней подход: через букеты цветов, коробки конфет, и оплаченные счета за родительскую квартиру. Он был взрослым во всех смыслах: и в поступках, и в подарках, и в обещаниях. Он не говорил, он делал. И Саша сдалась ему. Со временем она действительно забыла Зиму, и даже смогла полюбить Диму. Как его было не полюбить, когда они в феврале полетели в Египет. Вдвоём, на две недели. А на двадцать второй день рождения подарил кольцо и серьги с бриллиантами. Подарки от него были всегда дорогие, значимые. И Саша всерьёз не понимает, как его жена могла не замечать таких крупных пропаж с его карты. Ну, а дальше нам известно: первое появление Вадика в её квартире, расставание в ту же ночь с Димой, и возвращение Зимы. Влад вернулся в её жизнь так же внезапно, как исчез — без всякого предупреждения, как снег на голову. И так же невовремя, как тогда — в две тысячи седьмом, когда ей не хотелось никаких отношений. Но жизнь, как известно, не спрашивает. И вот Зима опять исчез. Но в этот раз пообещал вернуться. Грёбаный Карлсон. — Ты так и будешь на меня пялиться? — Саша смотрит в окно, на расстилающийся как на ладони город, и видит краем глаз, что Вадик не сводит с неё взгляда. — Что поделать, ты красивее, чем этот уебанский город, — отвечает он — томно, низко, почти в ухо. Саша не знает, что её смущает больше: близость Вадика или его пригвоздённый взгляд. А вот когда он вытягивает руку на спинке сидения, она уже знает точно: её смущает сам Вадик, в целом. Он разворачивает корпус к ней, а затем приближается так близко, что они оказываются почти впритык друг к другу. И если он вздумает применить к ней захват — как тогда, в день его рождения, то она не успеет среагировать и окажется прижата к мужчине всем телом, без возможности освободиться. А если учесть, что они находятся в воздухе, в маленькой тесной кабинке, то это и вовсе будет бессмысленно. Пока Саша в смятении думает о том, стоит ли ей отсаживаться — ведь потом непременно будет ловить его насмешливые взгляды, Вадик спускает кисть со спинки и касается пальцами её предплечья. Подушечкой большого пальца он погладил её кожу — как бы невзначай, всего пару секунд. Но даже для пары секунд это было лишним. Интимным. Его рука осталась висеть, а пальцы касаться её руки. Ненароком, как бы случайно. Саше всё меньше нравится этот аттракцион, и она к счастью для себя отмечает, что они уже преодолели больше половины пути, и где-то через две минуты будут внизу. И она будет свободна от настырного Вадика. Он не будет её трогать, смущать своей близостью, а она будет меньше ощущать его парфюм, который, чёрт возьми, так ей нравится. Выходя из кабинки, Вадим уже по традиции подаёт ей руку, и Саша, не изменяя себе, снова принимает его помощь. Ему нравится, что она принципиально не игнорирует его внимание. А ведь могла бы. Ещё бы не вытягивала руку из его ладони… После колеса обозрения Вадик повёл Сашу гулять по парку. Когда он начал активно поглядывать на часы, то Цыплакова подумала, что их свидание подходит к концу. И неожиданно для себя понимает, что вместо облегчения и радости, что скоро будет свободна от Рослина, испытывает… Огорчение? Время слишком быстро пролетело. На часах уже почти пять часов, а ушла она в десять. Она провела с Вадиком наедине почти целый день! И подумать не могла, что при том у неё останутся хорошие впечатления. — Куда-то опаздываешь? — ехидно, с насмешкой, спрашивает она — чтобы Вадик не подумал, что она огорчена. А он и не подозревает о таких её чувствах. Делает свои выводы — неправильные — что ей в радость было бы расстаться с ним поскорее. — До завтрашнего утра я весь твой, — с наслаждением глядя на неё, отвечает Вадим. И, вот странность, не видит в её глазах разочарования. Только слегка порозовевшие щёки. Он усмехается, и сообщает причину частых взглядов на часы: — Нам пора ехать дальше. Вадик снова взялся за старое и не стал говорить, что их ждёт дальше. Лишь пообещал, что ей понравится. И Саша поверила: в прошлый раз, когда он давал данное обещание, то ей действительно понравилось. Но когда он привёз её на автодром, то Саша испытала смешанные эмоции. С одной стороны, это было, как всегда, непредсказуемо, но с другой… — То есть кино ты всё-таки запланировал? — она напоминает Вадиму, как на базе он с ухмылкой спросил, не надеялась ли она на такую банальность, как кино. И что в итоге? Вадик в ответ отшутился, а потом достал с заднего сидения большой пакет со сладостями, чипсами, и напитками. И тут Саша поняла, как основательно он готовился к свиданию: ведь Вадик купил всё это заранее. Когда начался сеанс, Саша с облегчением для себя поняла, что это не фильм ужасов, а комедия. Дешёвая американская комедия с шутками про член и с нелепыми постельными сценами. Краем глаз она замечает, что Вадим смотрит на неё. Она поворачивает голову к мужчине и убеждается: глядит, не отрываясь. Она быстро возвращает взгляд к экрану, и глубоко вздыхает. — Кино там, — говорит она ему и кивает на экран. Вадим растягивает на лице плотоядную улыбку. — Здесь интереснее, — заявляет он. Саша не отвечает ему. Она знала, на что идёт. И что он будет вот так смотреть — тоже знала. Она опускает голову и поправляет пальцами волосы. А потом прислоняет ладонь к лицу, создав нечто похожее на ширму. Через пять секунд слышит, как Вадик смеётся. Его, похоже, позабавило такое решение закрыться от него. Саша тоже улыбается. Не меняя положения руки, разделяет пальцы и смотрит на Вадика. Он выглядит довольным. Странно довольным, и, кажется, вполне счастливым. Саша снова смыкает пальцы, и продолжая улыбаться, опять смотрит на экран. Как она и предполагала, фильм оказался совершенно глупым. Однако Саше не жаль потраченных впустую полтора часа. Вадик перестал её смущать сразу же после создания ширмы. Он шутил, комментировал некоторые сцены, и предпринял попытку обсудить с Сашей актёрскую игру. Она с ним согласилась — актёры никакущие. Пользуясь моментом, спросил, кто её любые актёры — чтобы знать, на какой фильм её вести в следующий раз. Саша молча улыбалась, решив пока его не расстраивать — никакого следующего раза не будет. Да, это свидание превзошло все её наихудшие ожидания, и становится едва ли не одним из лучших, но она твёрдо для себя решила: больше никаких встреч. Эти игры и без того слишком далеко зашли. Ещё дальше — уже опасно. Последним, финальным пунктом их свидания оказалась автозаправка. Данная локация была незапланированной. И именно она оказалась для обоих самым приятным воспоминанием. И той самой точкой невозврата. Вадик уже вёз Сашу домой, как вдруг заметил, что бензина в баке осталось мало. Не критически — ему бы хватило, чтобы отвести её домой, и вернуться назад. Но ему так не хотелось, чтобы это свидание заканчивалось. А потому, не раздумывая, завернул к автозаправке. И пока бак наполнялся, предложил ей зайти в магазин и перекусить. Саша, на удивление, согласилась. И вроде бы не догадалась, что это — повод потянуть время. Что она будет есть, Вадик спросил прямо. А что пить, он взял смелость принять решение самостоятельно. Себе взял эспрессо, а ей — капучино. Протягивая девушке стаканчик, он встречается с её глазами — откровенно удивлёнными. — Откуда ты знаешь? — видя его непонимание, уточняет: — Что я пью капучино? — Я про тебя всё знаю, — многозначительный взгляд Вадика, направленный в её глаза, здорово пугает Сашу. Его тон такой, словно он и впрямь знает о всех её предпочтениях и о каждом шаге. Она напряжённо смотрит в ответ и тогда Вадик разряжает обстановку, дополняя: — Как и все твои подписчики. Не сводя с её неё теперь уже таинственного взгляда, Рослин делает глоток кофе. — Каждый раз, после суток, ты идёшь в арт-кафе, неподалеку от твоей больницы. И неизменно заказываешь один и тот же напиток, только десерты меняются. И об этом ты стабильно оповещаешь своих подписчиков. Так что я прекрасно знаю все твои гастрономические предпочтения, любимые книги, фильмы, цитаты, и всех твоих подруг в лицо. Саша улыбается, думая: как она сама не догадалась? А Вадик, сделав ещё один глоток кофе, продолжает: — Инстаграм — такая коварная штука… Не зная о человеке практически ничего, достаточно зайти на его страницу, где он совершенно добровольно выкладывает о себе всю подноготную. Ты знаешь, что половину преступлений раскрывают с помощью интернета? Одну мою знакомую вычислили — прикинь, по смарт-часам. Ты представляешь?! Это был такой грандиозный провал! Так что, Сашенька, будь аккуратна, выкладывая что-то во всемирную паутину. Делая очередной глоток кофе, Вадик чувствует себя Шерлоком. И совершенно не заморачивается, что сам-то не следует своим советам: Цыпа ведь его вычислил благодаря соцсетям. Отъехав на парковку, граничащую с обочиной дороги, Саша с Вадиком сели на капот автомобиля. Хотдог показался обоим невероятно вкусным. А кофе — таким горячим и ароматным, что они не замечали ни ветра, ни пыли, ни слепящих фар от встречных машин. Сейчас были только он и она. И Bon Jovi из приоткрытого окна. Для полной идиллии не хватает только сигареты. Вадик выбивает сигарету пальцем, и губами вытягивает из пачки. Он на каком-то ментальном уровне чувствует, что Саша разделяет его желание. Сомневается, что она вот так просто в этом признается, и тем не менее протягивает ей пачку с выбитой сигаретой. Ей нужно всего лишь взять её. Молча. Без лишних слов и глупых взглядов. Но Саша не была бы собой, поступив так. — Я не курю, — она одаряет мужчину многозначительным взглядом. — Да ладно тебе, давай. Я же знаю, ты хочешь. Ты сегодня со мной весь день, у тебя наверняка стресс. Саша задумчиво глядит в хитрые мужские глаза и задаёт провокационный вопрос: — Если ты знаешь, что так плохо на меня влияешь, почему бы тебе не оставить меня в покое? Медленно растягивая на лице улыбку, он задаёт встречный вопрос: — Неужели ты всё ещё надеешься на это? Ничего не ответив, Саша глубоко вздыхает. И вытягивает из пачки сигарету. Вадик был прав в своих мыслях: ей тоже не хватало именно этого. Холодный ветер, горячий кофе, и дымящаяся сигарета. И они. Двое. Больше ничего не нужно. Саша думает, что вот такого в её планах не было. Сегодня всё с самого утра пошло наперекосяк: сначала дурацкая ссора с младшим братом, затем встреча с Сашей-гаишником, которая бы лучше вообще не случилась, и наконец времяпровождение с Вадиком. Вместо планируемого холодного молчания и полного игнора, она сидит с ним на капоте его дорогущего автомобиля, отвечает на многозначительные взгляды, курит, пьёт кофе, и смеётся над его тупыми шутками. Сегодня Саша осознала, что способна на неожиданные, и даже опасные поступки. И ей странно осознавать, что поспособствовал этому Вадик. Вадик — который так не понравился ей с первого взгляда. И которому, по идиотскому стечению обстоятельств, наоборот, так понравилась она. Её неожиданное открытие, что на самом деле интерес Пулемёта носит профессиональный характер, а не личный, исчезло также внезапно, как появилось. Саша думает, что дело всё-таки в ней — как в девушке. Или хочет в это верить? Она в конец запуталась, и уже не понимает: где действительно желаемое, а где стремление поступить вопреки назло всем. Совершенно ясно одно: все эти игры зашли слишком далеко. Общение с Вадиком переходит все границы. Но самое страшное в этой ситуации другое. Понимая, насколько необдуманные, и даже опасные решения она принимает, Саша даже не пытается остановиться. И упёрто продолжает идти дальше, невзирая на внутренний голос и здравый смысл. — Что общего у кофе и сигарет? — Вадик прерывает молчание весьма странным вопросом. — Ничего, — подумав, отвечает Саша. Она смотрит, как Вадик кивает в ответ и странно улыбается, как будто она только что подтвердила его теорию. Какую — Вадим пока не говорит. — Прям как у нас, да? — он поворачивает к ней голову и затягивается сигаретой. Саша начинает улавливать связь. Но она не уверена, что подумала правильно. Сдерживая улыбку — весьма плохо, он, щурясь от дыма, смотрит прямо перед собой и делает несколько глотков кофе. — Что ты хочешь этим сказать? — уточняет Саша. — Ты знаешь, что, — он поворачивает к ней голову и больше не сдерживает многозначительную улыбку. И она понимает, что её догадка оказалась верна: кофе и сигареты не имеют ничего общего, и тем не менее, вместе представляют достаточно интересный тандем. Он возвращает её домой — как и обещал Косте, в целости и сохранности. Саша с Вадиком стоят под фонарным столбом и оба ловят флешбеки с того вечера, когда он провожал её домой с работы, и они потом так же стояли под этим самым фонарём, и также нелепо молчали, не зная, что сказать друг другу на прощание. С того дня, кажется, прошла целая вечность. А на самом деле — два месяца. Саша думает: нужно ли что-то говорить? Обычно в конце свидания принято благодарить за хорошо проведённое время. Но как быть в этой ситуации: когда свидание — исключительно его прихоть? А у Саши не было ни единого шанса ему отказать? Она переводит на него взгляд и встречается с его — откровенным, мужским. Вадик больше не скрывает свои желания. Сегодня весь день он держал их глубоко внутри. Да, частенько его намерения всё-таки прорывались — глаза и руки позволили себе больше, чем можно было. Но, больше — в допустимой мере. По-настоящему он палку не перегнул. А ведь мог. И сейчас, глядя в его пылающие глаза, Саша наверняка уверена: у него к ней не только профессиональный интерес. Скорее — далеко не профессиональный. А физический. Взгляд — особенный, полный похоти и вожделения, опускается к губам. И Саша понимает, что это значит. — Даже не думай, — хоть и разум покинул её вместе с чувством самосохранения, она не настолько себя не контролирует, чтобы позволить Вадику себя поцеловать. Он смеется — она распознала его намерение. Но от Саши не ускользает его разочарование во взгляде. Неужели он и впрямь надеялся? — А в щёчку? — судя по его наглому вопросу, и игриво приподнятой брови, она убеждается — да, надеялся. Причём, на полном серьёзе. — Нет, — строго, и недовольно глядя на мужчину, отвечает она. — Не порти мои хорошие впечатления об этом дне, — и тише, явно не желая это договаривать, всё-таки дополняет: — И о тебе. Саша призналась, что ей понравилось проводить с ним время. Очень своеобразно, и совершенно другими словами, но Вадик понял. Читать между строк её послания — уже как данность. — Мне, конечно, нравится, что ты такая недоступная, — не отрывая от Цыплаковой пристального взгляда, говорит он. — Но сдерживать себя становится всё сложнее. — А я тебя с самого начала предупреждала, чтобы ты не надеялся, — Саша не унимается и в какой уже раз напоминает свои слова? Вадим ничего не отвечает на это, и Саша знает, что он остаётся при своём мнении — противоположном. — Как насчёт обнимашек? По-дружески. Хотя бы этого меня не лишай. Она глубоко вздыхает и отворачивает от него голову. Ну, что ей делать? Как ещё объяснить? Похоже, что никак. Он ведь не успокоится. Вадик её просто так не отпустит, и сам не уйдёт — не добившись хотя бы малой части того, что ему нужно. Саша всё это прекрасно понимает: каждая встреча с ней несёт для него определённый смысл и маленький шаг к ней. Она не понимает, как он это делает, но с ужасом для себя осознаёт, что Вадик действительно не стоит на месте, он всё ближе и ближе к ней. И как его остановить, она понятия не имеет. Единственное, что она чётко понимает — это то, что Вадику блестяще удаётся манипулировать людьми — и ею в частности, как марионетками. — Только без лишних движений, — она снова смотрит на него: предупреждающе, строго. Вадик расставляет руки в разные стороны и выглядит чертовски довольным. Делает шаг к девушке и заключает в объятия. Держит крепко, уверенно. Так, словно выпускать не собирается. И целует в щёку. Саша резко дёргается, но не отдаляется — он крепко держит за талию. Она поднимает на него возмущённый взгляд и явно не знает, что сказать на такое его действие — да, фривольное, но такое безобидное. За поцелуй в щёку матом не посылают и оплеуху не отвешивают. Во всяком случае, не в России двадцать первого века. — Не удержался, — не скрывая наглой и самодовольной улыбки, говорит он. Она отталкивает мужчину за плечи, и ощущает, как щеки начинают гореть, а внутри что-то трястись. Боясь, что на лице может вдруг возникнуть неконтролируемая эмоция, она спешит уходить. Как обычно, делая это по-английски, Саша оборачивается. И замечает, что Вадик всё ещё улыбается. Вадик будет улыбаться ещё очень долго. Он ещё минут пятнадцать сидит в машине, курит, а из колонок всё также поёт Bon Jovi. Он не хочет трахать девок. И курить шмаль он тоже не хочет. И даже пить. Сегодня он не поедет в клуб. Он поедет домой. К себе. Вадику нужно собраться с мыслями и понять, что происходит с сердцем и какого чёрта оно стучит, как при аритмии. «Надоело пить и плясать, и терять свою жизнь без оглядки».