Чон, мать его, чудо.

«Вы главное не переживайте, господин Пак…» За долгие месяцы мучений Чимин привык. Частая головная боль, ненормально высокое давление и бессонные ночи, наполненные собственными болезненными стонами, стали чем-то обыденным, нежели долгие поездки в общественном транспорте без обмороков, громкая музыка в наушниках без неудобств и учёба без поездок в больницу. Врачи говорили, что «это» не совсем не лечится, но лекарства в данном случае не спасают. А ещё говорили, что даже не могут дать однозначного названия «этому», но одно известно точно — с подобной болезнью иногда не доживают до двадцати пяти. Через несколько дней Чимину стукнет двадцать три. «…Подобное является врождённым недугом, или же проявляется на почве стресса. Шанс того, что у Вас будет инсульт, слишком высок». Чимин вспоминает эти слова и горько усмехается, от своего отражения в витринах какого-то магазина (откуда, кажется, кто-то нагло смотрит на парня) глаза прячет за светлой чёлкой. Потому что, да, в его случае совокупность возможных причин болезни не оставляет шансов для призрачной, абсолютно наивной и глупой надежды. Тоскливо. Нет, друзья верные в лице компании из пяти человек у Чимина есть, и родители прекрасные, которые всеми силами пытаются «спасти» сына, да и в последнее время головная боль реже беспокоит, позволяя жить, как все. Но если какие-никакие редкие приступы начинаются, то страшно становится от слова совсем и всем вокруг. И не только из-за того, как Пак ужасно стонет от боли, задыхается, теряет сознание. Просто он иногда в бреду молит убить его. Потому что у Чимина напротив прекрасного окружения есть ещё сломанная психика из детства и отсутствие страха перед таким противоречивым и неизведанным явлением, как смерть. Потому что однажды на его глазах брат вскрыл вены, перед кончиной потемневшим взглядом оставив вечный след в душе девятилетнего Пака младшего и миллионы вопросов. Потому что Чимин знал, что виноват. Точнее, возможно, его вины в этом не было, но он до сих пор винит себя ночами, проведёнными в тесной, странной компании с разумом и воспоминаниями. И от этого его состояние ухудшается. Не здоровье, нет. Оно, вроде как, не особо меняется в любую из сторон. Но в душе что-то тихонько погибает, растягиваясь на недели, месяцы и годы, не давая вдохнуть пыльный городской воздух полной грудью. А от этого и самому жить не хочется. Пока однажды Паку не встречается он. И вроде начинается всё так же, как и всегда, думал Чимин. И закончится так же, продолжал глупо настаивать парень. Потому что Чон мать его Чонгук — девятнадцатилетний мальчишка, который ещё школу толком не закончил, а уже весь из себя такой взрослый и милый одновременно, работает в каком-то магазине консультантом и Чимину покупает любимое печенье, за что тот, наверное, готов даже терпеть издевательства мелкого (а вообще высокого) тонсэна. Чонгук в первый день знакомства как-то уютно улыбается, почёсывая ладонью здоровой затылок, а Чимин как девочка растекается от улыбки в сметанку, немножко забыв о том, что, как бы, жить ему недолго осталось, — либо сам повесится, либо болезнь добьёт, — и заводить новые знакомства в принципе бессмысленно. Но Чон вдруг настаивает, предлагая сходить в кафешку после работы. А Чимин вдруг не отказывается. На второй день они идут в кино, и Гук очень странно нервничает всё время, взгляд отводит, а-ля «Какая тут охуенная пыль, вечно смотрел бы», пока не оказывается в кресле соседнем от Чима. Там, думает Чимин, можно было бы и побыть действительно молчаливым говнюком, но Чонгук. Чонгук только смотрит запретно-томно, слегка улыбается и, замечая ответную ухмылочку, накрывает рукой ладошку хёна. По коже табуном пробегают мурашки, и как-то совсем не от холодных пальцев тёплого Гукки. И, кажется, Чимин начинает осознавать всю охуенность пыли сам. Сути фильма Пак так и не улавливает, зато ловит каждый импульс, исходящий от младшего, сладко прикрывая глаза и чувствуя как ладонь немного горит — значит, Гук нервничает, не рассчитывая силу. Из кинотеатра выходят оба довольные. Чонгуку понравился главный герой, который не такой тупой как типикал тру дегенерат из большинства фильмов, а Чимин как бы и так экшн не любит, но касания тонсэна запомнит надолго. И то, как он провожал хёна до самой квартиры посреди ночи, волнуясь за нового друга. И то, как хён предложил остаться, потому что слишком темно и вообще-то Чонгук, ты ещё школьник, комендантский час и все дела всё ещё твои траблы. И то, как Гук согласился, вновь улыбаясь так, словно нелегальщину какую принимал. Но, ладно, эта улыбка — лучшее, что было в жизни Пака. Третий день начинается странно. Только продрав глаза еле-еле и привыкнув к свету, Чимин очаровательными ягодицами чувствует подкрадывающийся пиздец. Чувствует, кстати, буквально — Чонгук, скотинка такая, лежит, прижавшись крепкой грудью к спине, и этим самым упирается в зад, до ужаса смущая старшего, а сам мирно сопит. А когда Пак пытается выползти из плена чужих рук медленно, то чувствует уже не просто чонгуково это самое. Чон мать его Чонгук поддаётся бёдрами вперёд и назад, имитируя толчки. Чимин не готов. В первую очередь к тому, что даже охуенная пыль не спасёт от того, что собственный напряжённый член дёргается. И Пак бы обиделся на него, но на половые органы дуться — это совсем пиздец. Хотя всё ещё не дотягивает до того, что творит хитрый младший, который проснулся явно раньше хёна. Чим резко разворачивается лицом к Чонгуку, когда тот наглейшим образом лезет руками в спальные штаны, лапая драгоценную пятую точку. Чёртов Чон Чонгук улыбается в этот раз запретно-сладко и приближается к шокированному Чимину за считанные секунды. И обоим вдруг сносит крышу. Потому что первый поцелуй с парнем на тёплой кровати в восемь утра нереально заводит. А ещё больше заводит полуголый Чонгук, который, на удивление, в свои девятнадцать имеет тело идеальное и мышцы стальные. Нервишки, кстати, не стальные совсем. И самообладание. Но, наверное, так даже лучше. И Чимин в один момент связь с миром теряет, отдаваясь чувствам и нежным рукам, а просыпается только когда пальцы одной из этих рук растягивают с трудом, но медленно, чтобы как можно быстрее легче стало потом; и неожиданно чувствует уже слёзы на щеках и горячее дыхание тонкой плёночкой на губах. Чонгук шепчет что-то непонятное, вроде «всё в порядке, малыш», на что хочется съязвить и уточнить, кто ещё тут малыш, но, ладно. Малыши не нагибают в самом прямом смысле не малышей. А потом. Чонгук, заменяя наконец пальцы собой, крайне горячим и огромным, шепчет на ухо влажно и, вау, очень очаровательно «Ты мне нравишься. С днём рождения». Маньяк, точно. Кажется, Чимин начинает любить жизнь рядом с ним, а плохие воспоминания забываются. И да, этот день рождения — лучший. И Чонгук лучший, потому что с тех пор наконец признаётся в чувствах нормально, вгоняя Чимина в краску, и берёт его руку в свою. Так, как надо. Как хотелось всегда. А ещё Гук ведёт за собой во мрак ночного города, заставляя поверить и довериться, потому что Чимин тоже влюбляется. Запоздало, но понимает, что очень даже серьёзно влюбляется. Если не уже. А потом Куки, заводя своего парня в какой-то переулок, прижимает к тёплому себе, а не к холодной стене, нежно-нежно целуя в макушку. «Я счастлив,» — повторяет раз за разом Чон. А Чимин краснеет пуще прежнего и шепчет в ответ «Не представляю, что было бы без тебя». Но. Счастье никогда не длится слишком долго. Потому что, прижав к себе ближе Чонгука, который только-только улыбался счастливо и вдыхал любимый аромат, Пак чувствует, как тело медленно, но верно слабеет. А потом… Молчание расползающейся по улицам Сеула ночи прерывает отвратительный шум двигателей и мигалок. В машине скорой помощи беспомощно плачет Чон, с дрожью сжимая руку бледного, спящего и неизвестно насколько глубоко Чимина. В больницу они попадают быстро — случай экстренный, каждая минута на счету, а дыхание у Пака уже почти не чувствуется. Чонгуку, который по легенде двоюродный брат Чима, позволяют зайти в палату через пару мучительно долгих часов. На белоснежных простынях лежит мерно дышащий, по оттенку кожи напоминающий постельное бельё Чимин. Без тени улыбки, не замечающий даже стоящую рядом капельницу и Гука с опухшими красными глазами. Тот дрожит, опускается на колени и в который раз за ночь берёт в свою руку пухлую ладонь, вскоре засыпая прямо на полу от пережитого стресса и усталости. Чонгуку снится Чимин. Его улыбка, на которую хочется отвечать и зацеловывать вечно; коротенькие пальчики, на которые наверняка так волнительно надевать парные колечки; толстые веки, с которых так приятно сдувать упавшую чёлку; и

так и не сказанное вслух «Я люблю тебя, Чонгук.»

И, чёрт. Если нужно будет делать операцию, Гук готов отдать себя полностью на органы для пересадки, только бы Чимину подарили шанс на жизнь. Но… Утром Чонгук просыпается. Просыпается, обнаружив поблизости лишь пустую койку с помятыми одеялами, и вновь не скрываясь плачет. Потому что страшно. Потому что он знает с самого начала, что Паку поставили за диагноз. Потому что несмотря на это любит его больше двух лет по времени и больше жизни — по силе. А потом неожиданно чувствует чужое сердцебиение сквозь грудную клетку, прижатую к собственной спине.        Через три недели Пака выписывает из больницы его личный врач, удивлённо восклицая о том, что парню помогло лишь чудо — все обследования показывают положительный результат, и состояние Чимина абсолютно нормальное. Даже давление в норме. Но когда его на выходе из больничных стен встречает, кажется, самый счастливый Чонгук на свете, Пак лишь мысленно соглашается с врачом по поводу чуда. Потому что, да. Чон мать его Чонгук — самое главное чудо в жизни Пака.