со Сталиным на брудершафт

— Я не то чтобы ебанутый… — То чтобы, — Стас усмехается волчьей пастью и закуривает. Игорь пожимает плечами. Не очень-то и хотелось признания от мальчишки — Стасу уже скоро тридцать, но кого-то это вообще волнует — нескладного роста и параметров. Иисус говорит: все — твои братья. Игорь говорит: как насчёт виски, дружище? Стас выдыхает. Добрый Иисус — злой Иисус. Добрый Иисус — алкоголик-Иисус. Откровенно говоря, Игорь не похож ни на злого Иисуса, ни на алкоголика, ни вообще ни на кого. Игорь похож на обиженного жизнью мудака с не очень-то словарным запасом и несмешными шутками. Стас стучит пальцем по столешнице. Игорь не отрывает взгляд от его пальцев. Игорь говорит: — У тебя нет чувства ритма. Стас стучит пальцем по столешнице. Стас говорит: — У тебя нет чувств. Игорь улыбается. Квест на более конченного, блять. В комнате пахнет сквозной тишиной, простуженным одиночеством и дешевым куревом. От Игоря пахнет божеством, идолом и грехами всего мира. Возложил себе на плечи, от того и взгляд такой, будто все ему что-то должны — даже Стас. В особенности Стас. Стас закатывает глаза. — Боже-блять. Игорь смеётся. Хрипло, опрометчиво и болезненно. Будто выдавил смех кое-как, выкашлял в лихорадке вместе с кровавой жижей. Руки у Стаса пропахли анальгином, виски и анальной смазкой. По затылку бегают мурашки. Туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда. Игорь закидывает длиннющие ноги на стол и затягивается сигаретой. Стас смотрит косо. Ноги, блять, от ушей. Действия от разума. Слёзы от лука — хотел бы он так сказать, чувств же не осталось, но кто знает — Игорь же вообще только смеяться хрипло может, даже плакать не умеет. Что он вообще умеет, кроме как строить из себя Иисуса и великого спасителя? Стас говорит: — Ноги со стола убери. Родители не учили нормально себя вести? — и стучит пальцем по столешнице. — Мой отец был наркоманом, — мимо строк, обычный факт. Ну, типа, все люди разные, каждый крутится, как может. — Моя мать разгружала уголь, — затягиваясь так глубоко, будто не то чтобы задохнуться хотел — сразу отключиться. — Я умею перетягивать руку жгутом и ненавидеть всех. А чему, блять, они ещё должны были меня научить? — Уважению, — будто не слышал. Не хотел слышать. Будто «иди на хуй, Игорь, все мы люди и всем нам похуй на твоё несчастное детство». — Кого я уважать должен? — вполне рационально. Вполне похуистично. Стас пожимает плечами. Стас говорит: — Ноги. Игорь сквозит через зубы: «заебал». Игорь убирает ноги со стола. Они не чтобы что-то должны друг другу, но, в общем-то, когда ты трахаешь человека по собственному хотенью — что-то вас связывает. Игорь не называет это изнасилованием — хотя у Стаса есть все основания завалиться в ментовку, подсунуть прокурору под нос синие запястья и, тыкнув пальцем в Игоря, сказать: «А этот дядя меня вчера трахнул на полу без моего разрешения. А ещё он колется». Игорь искренне не знает, что же удерживает Стаса… рядом. Блять. Игорь смотрит в потолок. Если это и изнасилование, то очень, знаете ли, хуёвое. Потому что Стасово сухое «руки убрал» звучит как «убери руки, доставай член». Не то чтобы Игорь настолько кусок бесформенного говна, что издевается над человеком, но для жертвы насилия Стас слишком профессионально отсасывает под «Звёзды», забирается сверху, двигаясь в такт под «Паркур», а что уж с ним можно делать под «Джетлайф». Игорь смеётся. — Тебя что, так возбуждает свой собственный голос? — Из нас двоих, я — единственный, кто может возбуждать. — Поэтому ты любишь трахаться перед зеркалом? — С учётом того, что я не вижу твоего лица. Игорь фыркает. По внешности не судят, вообще-то. И, в конце-то концов, кому как не Игорю знать, что с членом в заднице, Стас хрипит «ещё, блять» и совершенно не задумывается о том, кто там его трахет. Будто с трассы сошёл. Ничего личного. А может быть Стас просто ебнутый — жертва обстоятельств, созависимый, больной, вот и ловит кайф со всего этого, умудряясь вовремя рожу скорчить, мол, «ни ты мне не нужен, ни твой член». Хотя звонки в час ночи, когда Игорь не приезжает к нему в квартиру, с хриплым: «Ты там сдох?» заставляют задуматься о том, что Стас абсолютно здоровый. Просто конченный немного. Хотя кто в этом мире не конченный — на кого ни глянь, то повышенная нервозность, то завышенное ЧСВ, то «батя со Сталиным водку пил». В общем, много ебнутых, так что нечего тут пальцем тыкать, прикрывать рот ладонью и качать головой. Игорь шутит о религии, геях и родителях. Стас смеется хрипло. Хотя чего тут смешного понятно разве что Иисусу — ну, то есть самому Игорю. Он же тут на правах морально покалеченного с дырами в ладонях и светлой душой. Игорю осталось сказать: да прости всех должников своих. Но он говорит: подлей ещё. Игорь говорит о деньгах. Или о библии. Или о сексе. Ебать синонимы. Стас глубокомысленно кивает головой. Очень интересно. Игорь растягивается в кресле. Игорь смотрит в упор. Игорь дышит (вот так новость). Игорь. Игорь. Игорь. Игорь. Игоря так много для Стаса, что взаимная ненависть кажется божьим благословением, а терпимость к ближнему своему — ебанной сверхспособностью. И теперь хоть с крыши прыгай, потому что у всего когда-нибудь кончается срок годности. Игорь говорит: — Меня все так заебали, ты бы знал. Стас говорит: — Не волнуйся, ты тоже всех заебал. Курево стало в горле комом — хоть блевать иди. — Даже тебя? — В особенности меня. Игорь пожимает плечами. Проблема лишь в том, что Игорю настолько на всё похуй, что гражданская война показалась бы ему несмешной шуткой. А потом он бы лёг спасть, предварительно отпустив всем перед смертью грехи. Ебучий святой человек. Будь ты проклят. Проблема лишь в том, что Игорю уже всё настолько остопиздело, что апокалипсис он встретил бы с облегченным выдохом и с широко открытой дверью, мол, проходи, что как неродной. Стас хочет пнуть его ногой. Вмазать кулаком. Сломать нос. Вбить в голову осознание, что он такой же как и все, что «хочешь жить — умей вертеться», что «ты так сдохнешь через два года». Здравый смысл шепчет на ухо: «Он уже мёртв, дорогой». Стас оглядывает Игоря. Стас тяжело вздыхает. Что он тут вообще делает — у Игоря не то что мосты сожжены. У Игоря печень и ещё парочка органов сожжены. Прекрасная, блять, картина. Библейский образ — восхвали да подрочи на него. Тьфу ты. Стас откидывает голову. Здоровые отношения звонят по телефону. «Иди нахуй, милый». В Игоре вообще ничего здорового не предусмотрено: то у него какие-то хуёвые идеи для «разнообразить сексуальную жизнь», то у него «ебнуть по лицу, для возбуждения» (а потом, конечно, обидеться на то, что его ебнули в ответ). Игорь вообще забавная картина — цену выше двух баксов и не дашь. Самое весёлое в этом то, что Игорь свято уверен в том, что именно он тут Стаса пригрел. Думать о том, что Стас его пытается держать над пропастью он как-то не особо хочет. Игорь может сказать: «называй меня папочка», услышав в ответ «я тебе ебнутая малолетка, чтобы в двадцать шесть в такие игры играть?» Игорь может сказать: «а давай я трахну тебя в лифте?», услышав в ответ «а давай ты нахуй сходишь?» Стас не то чтобы несговорчивая ханжа, но в последнее время Игорь вызывает лишь жалость, а не желание потрахаться. Игоря ведь действительно же ничего не спасёт: ни Стас, ни секс в лифте, ни алкоголь. Стас говорит: — Иди уже домой. И оглядывает его с ног до головы. Игорь, судя по его потрепанному лицу и тусклому взгляду (будто умер лет десять назад), тоже со Сталиным на брудершафт пил. Конченный и созависимый. Иисус и Мать Тереза. Прекрасная, блять, компания.