Осколочные

Кагеяма всегда делает свой выбор осознанно, понимая и принимая все риски и возможные последствия. Это, пожалуй, и есть единственная причина, которая приводит его путеводную нить к ногам Миёри и старательно опутывает их на несколько раз, находя свой конец у Икеды в руках. Миёри изнутри практически вся перебитая – изломанная до мельчайших деталей, до самых краёв. Она похожа на сложный конструктор. На мозаику из мириад частичек, которую Тобио из года в год упорно продолжает собирать, сдувая с рук хрупкие, угольно-чёрные хрустальные крошки её естества и заключая их в тонкую светлую рамку. Просто потому что так вышло: однажды их прибило друг к другу, и всё никак не разведёт в разные стороны.       – Как же задолбало – эти чувства, тупая боль от них... скорее бы перегореть, – своим тошнотворно-нежным голосом произносит Икеда. – Не для меня его светлый мирок. Кагеяма молча поправляет воротник школьной формы, которую сегодня надевает в последний раз. Ему попросту нечего сказать. Он ведь и сам прекрасно понимает, каково это: всеми фибрами души желать перегореть, переболеть, задушить что-то внутри себя. Ведь это так невыносимо тяготит внутри.       – Значит сегодня – первый и последний шанс. Тобио кривит губы в усмешке, но между тем сосредоточенно сверлит пристальным взглядом зеркало, в отражении которого точёная девичья фигура тонкими, явно не созданными для волейбола ручками поправляет лямки бюстгальтера и скрывает вызывающий алый цвет под хлопковой белой рубашкой и форменным джемпером. Поперёк горла встаёт непонятный дрожащий ком, который с трудом удаётся проглотить. Хотя с чего бы это? Ведь уже не привыкать видеть её такой. Возможно дело в том, что делает Икеда всё настолько медленно и притягательно – с привкусом эротики – что в силу вступает то самое низменное и физическое желание, которое наполняет их обоих чаще, чем того на самом деле требует жадный половозрелый организм. А возможно причина этого липкого чувства в горле заключается в тех шрамах, что полосуют изящную женскую спину некрасивыми отметинами: ожогами под лопатками, цепочкой шрамов на плече и вдоль поясницы – поперёк позвоночника. В новостях и документальных фильмах это, кажется, с оттенком мерзкой и приторной, лживой жалости называют «быть жертвой домашнего насилия». Тобио не понимает: Икеда ведь совсем не похожа на тех, кого описывают прожженные годами дикой практики психологи и психиатры. Только вот собирать её приходится всё равно, будь Миёри хоть десять раз храброй, независимой и непохожей на других. И делает это он – Кагеяма – не Хината вовсе. Не тот, к которому так привязаны остатки её разбитого, исковерканного вдоль и поперёк сердца.       – Тобио, – она изящными пальцами тянет вверх по стройной ноге тонкую ткань высоких чёрных гольф. – Там к тебе, кажется, пришли. Сквозь шум в ушах и ватную пелену в мыслях он действительно слышит дверной звонок и с трудом отрывает свой взгляд от спортивного и подтянутого тела девушки, которая, призывно покачивая бёдрами, идёт по направлению к зеркалу, чтобы убедиться в идеальности собственного внешнего вида. Лицемерка – сама ведь знает, что чертовски красива. Судя по тому, как часто трещит мерзкий звонок, настойчивый посетитель, кажется, не собирается сдаваться, пока не вытащит их из дома. Тобио не нужно даже делать каких-либо предположений – он на сто процентов уверен в личности того, кто решился потревожить их раньше времени. Ему хочется послать Хинату с его почти маниакальной упрямостью прямиком к дьяволу – пусть ему устраивает такую долбёжку. Но одновременно с этим его изъеденное годами «неправильных» чувств сердце настойчиво требует встречи. Чтобы понять. Осознать наконец-то.       – Наконец-то! Я уж думал ты там с лестницы навернулся и ноги все переломал, пока бежал встречать меня! Шоё горделиво одёргивает застёгнутый на все пуговицы и идеально выглаженный пиджак школьной формы. За спиной, приваленный к забору, стоит его велосипед. Чудо, что он не завалился нигде, пытаясь сюда доехать – нервничает как-никак. Видно по слегка подрагивающим рукам и вспотевшему лбу. Тобио смотрит на него – пристально так. Изучает рыжие лохмы, в которых видел путающиеся из-за ветра солнечные отблески, слепившие взгляд. Добирается до жизнерадостного, жизнелюбивого блеска, который излучали любопытные глаза. Теряется в улыбке – лучезарной, предвкушающей свободную, едва ли не взрослую жизнь, новые знакомства, сильных соперников в волейболе. В улыбке слишком мечтательной. Кагеяма медленно водит взглядом и сосредоточенно хмурится – пытается найти в самом себе хотя бы мизерные отголоски того, что так мучило, выворачивало наизнанку, иссушало и добивало его всё это время. И ничего не чувствует. Он игнорирует гневные вопли Хинаты, закрывает дверь перед его лицом и подпирает её спиной. Н и ч е г о. Пусто. Как было до него. Миёри смотрит на Тобио с усмешкой – он ведь улыбается. Свободно. Словно впервые в жизни чувствует этот вкус. Пусть даже Кагеяма собирает Икеду по осколкам, зная и понимая её всю, Миёри тоже кое-что понимает в нём. Например то, что в её перемолотых кусках души Тобио находит свои обломки. И дополняет ими самого себя, хоть и не замечает вовсе, занятый ею. В надежде, что когда-нибудь увидит ту, из частичек которой теперь соткана половина его души, собранной в идеальную целую картину. Ведь они больше не поклоняются ребёнку солнца. Они больше не сгорают заживо в губительной доброте. Не хоронят друг друга во льдах, сковывающих расколоченные вдребезги сердца смертельно-холодной тюрьмой. И вольны жить в горячих лучах наравне с другими или же остаться в тени, где стало слишком уютно, чтобы выменивать на место под солнцем.