Розовые очки

      Из глубины кухни эхом раздаются по квартире монотонные стуки капель воды об алюминиевую раковину. Уже целые сутки, а ничего так и не починилось. — Который раз уже?! Надоело!       В раздражении отбрасываю одеяло, но все так же продолжаю лежать на кровати. Холод собачий, но с утра бодрит хорошо. Поворачиваю голову в сторону окна — темно. Хотя, если быть откровенной, здесь не всегда понимаешь, когда приходит утро, а когда наступает ночь. Каждый день повторяет себя, словно День сурка, которому, к сожалению, никогда нет и не будет конца.       А может быть…       Чувствую, как кровать едва ощутимо стучит ножками о пол, а стены опасливо содрогаются от «землетрясения». Это — ярость Дома. Адское место само загоняет себя в преисподнюю, а заодно и всех нас.       Устало вздыхаю: Грей уже давным-давно понял, что происходит, и без предупреждения свалил при первой же возможности. Трус и предатель. Ладно, бросить ту блондинку и дружка-дурака — они заслужили, но я? — Я же перед ним никак не провинилась, почему он меня бросил? — Слова, брошенные в пустоту, к сожалению, останутся без ответа.       Ладони от обиды и горя сжимаются в кулаки.       При мысли о блондинке в голове раздается крикливое и назойливое «соперница». Давно это было, вернее, даже в другом мире, и ни черта не прошло. Хотя эта дружная тройка и поменялась внутренне, изменив свои отношения в этом мире, но по странному стечению обстоятельств со мной особо ничего и не произошло. Мне так кажется.       Безмерная любовь к Грею осталась и, я бы даже сказала, стала сильнее; преследования так и остались частью меня, и даже семилетний ад в этом месте не смог окончательно разрушить мою душу и личность, хоть изрядно ее искалечил. Думаю, что со временем все образуется, и я приду в норму.       «Не обманывай себя, глупая, влюбленная девица, игнорирующая реальное положение вещей. Уже ничего и никогда не будет прежним. Он бросил тебя, он ушел, оставил гнить в этом месте, а Дом вот-вот рухнет…»       Здравый смысл, который поселился в голове с самого начала моего пребывания в Доме, постоянно соперничает с мыслями прошлой личности. Уже семь лет он, пытаясь образумить и дать осознать всю жестокость данной жизни, натыкается на немую стену — я не желаю его слушать и не считаю нужным отвечать ему. Так я сломаюсь и окончательно поддамся проклятию Дома, как те трое.       Голос в голове не утихает, бормочет несуразицу и ерунду, и от его ропота становится некомфортно, поэтому в попытке заглушить его ерзаю по кровати, мотая головой, и больно ударяюсь о металлический подголовник.       В глазах темнеет. *** — Грей-сама, Вы решили позвать Джувию на свиданье? — Волшебница слишком рада: ей так приятно находиться в обществе любимого Грея-самы. — Это сюрприз, будь терпеливее. — Парень, слегка ухмыльнувшись, одаривает влюбленную девушку кратким взглядом, отчего у той учащается сердцебиение.       Их путь занимает уже приличное количество времени. Грей все так же молчит лишь загадочно улыбаясь, а шедшая позади Джувия, кажется, ничего и не замечает вокруг. Все внимание девушки обращено исключительно на милого Грея. Ее мысли занимает только этот волшебник и фантазии «светлого и безоблачного» будущего с ним.       Доверие ее слепо и наивно.       Оно и играет с ней злую шутку.       Тем временем парень останавливается и как бы «случайно» соприкасается с ладонью волшебницы, отчего щеки последней алеют, а сердце, словно зеведенное, бешено стучит в груди. — Грей-сама, Вы держите Джувию за руку. Она так счастлива! — щебечет Локсар. — Вот тут тебя и ждет небольшой сюрприз. — Фуллбастер не замечает болтовни девушки, завороженно смотря на здание перед собой. Его цель — привести очередную «жертву» к Дому. И он ее привел.       Воспользовавшись моментом, пока Джувия занята своими любовными разглагольствованиями, маг покрепче сжимет ладонь спутницы и мило, улыбнувшись, направляется прямиком в адское логово.       Вот только Локсар, окруженная романтическими мечтами и впечатлениями, не замечает, как обаятельная улыбка ледяного мага мгновенно сменяется животным оскалом. И только он знает, что произойдет дальше. Она будет обречена. ***       Темнота исчезла, комната вновь приняла четкие очертания, возвращая меня в этот, разваливающийся на части, клоповник.       Ругнувшись про себя, медленно сажусь, потирая ушибленное место. Тут же вспоминаю о кране, и теперь к голосу и боли подключается и назойливое капанье.       «Просто шикарно!» — Да прекрати же это наконец! — кричу что есть сил в пустоту, и в один момент все затихает.       Рот мгновенно заполняется слюной с металлическим привкусом, а язык немеет. Переборов отвращение, сглатываю ее. Все это — последствия моей смерти в том мире. Будто фантомные боли. Насколько я знаю у Драгнила «болит» нога, а Хартфелия «страдает» от мигреней, а Грей — поехал крышей. За Леви и Гажила ничего не могу сказать — они ни разу не появились навестить и никого не подпускают к себе, «запутывая» коридоры. Ну, а мне нельзя много заговаривать — рот и горло немеют.       Невольно всплывшие воспоминания из прошлой жизни словно преображаются в неприятно липкий холодный пот, проступивший на спине. Как бы мне не упираться, голос всегда прав: я была слишком доверчива и влюблена, чтобы разглядеть в Грее ту одержимость. К сожалению или к счастью, «перемены» мне заметились слишком поздно.       Удручённо ухмыляюсь, мне нет больше смысла ныть о потерянной жизни — я добровольно смирилась со своей участью. Я сама, по собственной воле, отдала себя Дому! Отдала себя Грею!       На пижамные штаны, в районе коленей, что-то приземляется. Протягиваю ладонь к светильнику и, включив его, понимаю, что почти вся, с ног до головы, усыпана цементной пылью. Просидев мгновение в недоумении, отряхиваюсь и, соскочив с кровати, начинаю рыскать в тумбочке в поисках фонарика.       Дрожащими руками включаю и навожу свет на потолок — он весь усыпан массивными трещинами, в некоторых местах штукатурка и цемент осыпаются крупными частями. В недоверии протираю глаза кулаком. Осознание приходит слишком быстро, чтобы успеть подготовиться к мысли: Дом действительно разрушается. Резко оседаю на пол, выпуская фонарик из рук: тот, ударившись о пол, вырубается и, прокрутившись на месте, устремляется под кровать, где и останавливается.       Все-таки Грей не зря первый упорхнул из «любовного» гнездышка. Вот только далеко он все равно не уйдет. Небось, прячется в подвалах в надежде найти собственное тело, но Гажил и Леви в любом случае не позволят этому случиться. Они — первое жертвоприношение — вряд ли обрадуются такому «гостю». В отличие от меня, Люси и Нацу та парочка не теряла память, и они не зависят от цикличного бытия этого Дома. Редфокс и МакГарден отчетливо помнят и прошлую и нынешнюю жизнь, где последняя — это злость и ненависть. Однажды Грей решился сменить свой «распорядок» и направился в подвал, откуда в итоге вернулся спустя несколько суток, дрожащий, словно избитый щенок. Он пугливо озирался и все не мог перестать твердить: «Они никогда нас не отпустят, они — нелюди, они заставляют проклятие работать, они виноваты в Дне сурка…»       Странно, что до Фуллбастера это дошло только сейчас. Предполагая, какая у МакГарден могущественная сила, я не сомневалась в том, что перед смертью она кое-что нацарапала своим пером на досках, тем самым создав здесь что-то, подобное проклятию, — наш собственный «ад». Можно лишь позавидовать и поаплодировать находчивости барышни. Жаль только, что мы тут застряли. Да и Леви присылала множество писем с извинениями, но изменить что-либо она теперь не в силах. Ее волшебство, как и у всех нас, испарилось в момент обретения смерти.       Понимая, что нет смысла и дальше сидеть на полу, поднимаюсь и бреду в ванную. Руки больше не дрожат, что позволяет без проблем отрегулировать температуру воды. Хотя — кого я обманываю? — все без толку: вода, как ни крути, останется холодной. Теперь это кажется совершенно нормальным. В прошлой жизни я часто практиковала подобное «закаливание», считая, что так буду ближе к «милому Грею», пойму его душу и сущность.       «Ха, скорее уж «сучность», дорогуша!»       Недовольно морщусь, но прохлада освежает меня, и я вспоминаю о цикле.       На данный момент ничего не выходит за рамки заведенного порядка. И лишь выбравшись из душа, я понимаю, что раковина накренена в бок, и стакан с зубной щеткой вот-вот разобьется. Подхватываю стакан, а щетку бросаю в раковину. Невольно засматриваюсь на стеклянный сосуд сжатый в ладони. *** — Грей-сама, вы где? Джувия вас уже заждалась. — Волшебница переминается с ноги на ногу, нервно сжимая меховой край одежды. — Прошу, не бросайте Джувию в этом жутком месте.       Место и вправду было не из приятных: спертый запах гнили и плесени жег ноздри, и девушка время от времени прикрывала нос со ртом ладонью, чтобы иметь возможность глубоко вздохнуть. Она была уверена, что ледяной маг ведет ее в прекрасное место, чтобы признаться в своих чувствах. Но это?       Ведь он так неожиданно стал проявлять к ней интерес, спрашивать о делах, заданиях, провожать до дома, а однажды даже позволил себе легонько коснуться губами щеки девушки. Та ночь прошла в самоудовлетворении постыдных и ярких фантазий Локсар. Она была абсолютно уверена, что наконец смогла подтопить крепкую ледяную стену непонимания милого Грея к ней. — Чего зря шум поднимаешь, Джу? — Хлодный тон вновь пришедшего Грея, нисколько ее не смущает. Даже находясь в приподнятом настроении, ледяной маг говорит коротко и отстраненно. — Зачем вы сюда привели Джувию? — Локсар делает шаг по направлению к магу, но, наступив на мертвую тушку крысы, оступается и стремительно летит вниз.       И лишь у самого пола ее подхватывают крепкие руки волшебника. Девушка, зардевшись, пытается быстрее встать на ноги, попутно отряхивая платье от пыли, и невнятно бормочет слова извинений. — Простите Джувию, она такая неловкая, когда рядом Грей-сама. — Голова поднимается, и взгляд встречается с черными глазами, что находятся в такой непростительной близости от нее.       Наблюдая за девушкой, Грей внезапно отстраняется, ладонью слегка прикасается к щеке, заставляя обратить еще больше внимания на себя, и, наклонившись к самому уху, шепчет: «Я никогда не дам тебе упасть, милая Джувия».       Услышанное, словно ушат ледяной воды, хлестко бьет водяную волшебницу, заставляя вмиг прийти в себя, и, сама того не понимая, девушка инстинктивно резко отстраняется, отходя на несколько шагов от Фуллбастера. В исступлении, сделав еще шаг назад и запнувшись о собственные сапоги, девушка выставляет руку назад, хватаясь за деревянный подоконник окна. — Ты такая неуклюжая, Джу. Ты из-за чего-то переживаешь? — Легкий смешок. Он будто намеренно игнорирует её состояние. — Я… — Слова, словно тягучий ком, не желали «выходить» наружу.       Тот волнующий трепет и светлые мечты в одночасье стали разрушаться. Все мечты о будущем мгновенно сменились событиями настоящего, ее розовые очки дали трещину, сквозь которую она теперь смогла разглядеть настоящее лицо милого Грея. Вот только предмет воздыхания больше не тот, о ком были ее мысли и мечты. «Это не Грей!» ***       Вспоминая последние минуты жизни, невольная дрожь накатывает мелкими волнами. Та фраза стала контрольным выстрелом в голову, дала осознание того, в какой заднице в итоге я оказалась. Грей никогда не позволял себе говорить подобные вещи в моем присутствии, даже когда был чертовски пьян. И тот слащавый тон выдавал его с потрохами.       К сожалению, моя слепая любовь не позволила разглядеть в Фуллбастере того монстра, которого искал весь Фиор на протяжении долгого времени. Еще в те дни, когда пропали Железный и МакГарден, все были абсолютно уверены, что парочка просто решила провести вместе подольше времени. Никто даже и не мог подумать, что их уже давным-давно нет в мире живых. А самое смешное и одновременно жуткое то, что никто ничего не заподозрил, когда на момент поисков Грей внезапно сорвался на задание. А ведь тогда Нацу и Люси, бросив важный заказ, вернулись из другого континента, чтобы помочь в расследовании.       Только находясь в этой гниющей могиле понимаю, что будь я немного внимательнее, смогла бы быстрее догадаться. Я никогда и близко не подходила к Грею, всегда была на своей волне мыслей и мечтаний, а потому в упор не хотела чувствовать от него то «зловоние», ту черную дымку проклятия, которым маг был уже заражен.       Помнится, Нацу первый заметил изменения в друге. А я, по своей преданности «милому» и глупости, обвинила Саламандра в дерзости, предательстве и клевете на лучшего друга, товарища. Звериное чутье не подвело огненного, но, как и меня, его сгубила наивность и всепоглощающая верность другу и любовь.       Его — к Люси, моя — к Грею.       Ведь оказалось, Фуллбастер отлично сыграл на его чувствах и боли, использовав Хартфелию как приманку.       Звук трескающегося стекла заставляет вернуться в реальность: стакан взорвался в руке, и мелкие осколки больно впились в кожу. Что же, злость на саму себя никогда не исчезнет, но будет нехорошо, если в итоге вся мебель пострадает из-за гнева, а ее тут и так не много.       Стекло бросаю в раковину и, преодолев притяжение, выползаю в коридор — квартира значительно накренилась. Стены испещрены мелкими трещинами, пространство подрагивает, неприкрепленная к стенам и полу мебель опасливо поскрипывает, норовя вот-вот съехать в угол.       Пока пробираюсь через ворох предметов, беспорядочно разбросанных по коридору, невольно улыбаюсь. Первые и единственные хорошие воспоминания, связанные с этим местом, принес мне именно Грей. ***       Тогда я уже «жила» в этих апартаментах второй год. Заведенный порядок выполняла беспрекословно, несмотря на то, что ощущала полную свободу выбора и действий. Пробуждение, ванная, завтрак, починка крана, самобичевание, жалость к себе, телевизор, сон. Меня все устраивало, никто не трогал, да и у самой не было абсолютно никакого желания видеть остальных, хотелось тишины и спокойствия. Но вместо этого приходилось каждый божий день слушать отборную «матросскую» ругань Грея и вопли Люси, мимовольно признаваясь самой себе, что хочу быть на месте блондинки; крики агонии Нацу, истеричные постукивания Гажила по металлической трубе, шаркающие шаги Леви, склоняющейся по коридорам Дома.       Все мы прибывали в собственной геенне огненной.       Тогда, как и сейчас, я стояла и задумчиво смотрела в закрытую дверь, словно ожидая чего-то необычного, особенного. Интуиция изводилась в воплях, неустанно твердя о чем-то, что непременно изменит меня и мое будущее пребывание в этом месте. Вот только непонятно было — в какую именно сторону?       Перемены не заставили себя долго ждать — в ветхую дверь постучали.       «Вот оно, девочка!»       Мысли мгновенно приобрели хаотичное движение, и мое спокойствие было нарушено. Сердце, пропустив удар, ускорилось. От волнения ноги задрожали, и кое-как, цепляясь за стены, я подошла к двери. Даже тогда, пребывая в страхе и неведении, моя уверенность в госте была непоколебима — это был Грей Фуллбастер. Былые сумасшедшие чувства угасали, но угольки еще тлели. Моя надежда находилась при смерти, но отчаянно цеплялась за остатки былой «розовой» жизни. Всё тот же трепет в животе, дрожащие влажные пальцы легли на дверную ручку — холодная; сделав несколько глубоких вдохов, резко дергаю ее вниз, толкая дверь. Та со скрипом, осыпаясь деревянной трухой, распахнулась, демонстрируя на пороге бывшего объекта вожделения и сладких снов.       «А бывшего ли?»       Еще в начале своего «пути» он все еще оставался прежним красивым мужчиной, коим был до проклятия: черные пронзительные глаза, слегка бледная кожа из-за особенности магии, сильное, чертовски привлекательное тело, которое время от времени случайно или специально оголялось. Сейчас же, глядя на Фуллбастера, хотелось реветь от того, каким жалким он стал. Он выглядел словно чахнущий наркоман в поисках очередной дозы.       Но это мне не мешало. Тело бросило в жар, дыхание участилось, сердце, и без того быстро бившееся, словно с ума сошло, ускоряя количество ударов в минуту в сотню раз. Я, будто пораженная молниями, не могла и пальцем пошевелить. — Я войду, Джувия? — Ухмылка на лице парня дает понять, что он тоже заметил мое смятение.       И, пользуясь моей беспомощностью, он медленно проходит в коридор, попутно закрывая дверь. Нарочисто легко задевает плечом мое. Глубоко вдыхаю его запах тела и ничего не чувствую — оказавшись в этом месте, я благополучно лишилась вкуса и обоняния, — но воспоминания услужливо подсовывают то, что еще не забрал Дом. Я помню этот запах — сандаловое дерево. А тот факт, что от него постоянно веяло морозным холодом, лишь придавало пикантности и особенности этому человеку.       Тем временем мое оцепенение начинает спадать. В попытке повернуться, я лишь оступаюсь и заваливаюсь на стену, но мгновение спустя чувствую, как холодная ладонь, просунувшись под руку, слегка приподнимает и помогает твердо встать на ноги. Все словно в тумане, глаза застилает рябью. Ощущая рядом того, кто являлся почти каждую ночь, исполняя самые потаенные и извращенные фантазии, я совершенно забываю о том, что именно он лишил меня жизни.       Моя ненависть к нему слишком мала и ничтожна, мужчине ничего и не нужно делать, чтобы я по щелчку неслась к нему на крыльях любви. И это, к сожалению, печально и неправильно.       Меня подводят и аккуратно усаживают на софу. Тупо глазею в одну точку, и лишь когда спустя пару минут милый Грей возвращается, просовывая в дрожащие ладони стакан с водой, понимаю, что глупо улыбаюсь.       «С каких пор он снова стал «милым»?»       Он хорошо знает, как действует на меня, и умело этим пользуется. А я не сопротивляюсь — Джувия, посмотри на меня. — Он получал истинное удовольствие, созерцая мое состояние, постоянно звал по имени. Его голос — тихий, хриплый, завораживающий — словно пытался еще глубже ввести в транс.       Я перевела помутненный взгляд со стакана на мужчину. Мне было нечего сказать, мои мысли были путанными. Объект моего вожделения и любви стоял передо мной на коленях, был рядом, «поглощал» своей властью и упивался моей реакцией.       Все произошло слишком быстро, чтобы мой мозг смог отойти от шока и осознать действительность. Резко поднявшись, Грей снимает с себя майку, кидая её куда-то в темноту комнаты, щелкает пряжка ремня, но брюки все еще на нем, хотя и норовят вот-вот сползти. Его руки широко расставлены в приглашающем жесте, его наглая ухмылка намекает на то, что в дальнейшем меня ничего хорошего не ждет. — Я весь твой, Джувия. Бери. — Тихий отчетливый голос, звучащий в темноте, был пронизан возбуждением и нахальством.       Дальше все словно в тумане. Помню, как медленно поднялась и, ступая к нему, снимала с себя халат, а удивленный свист дал понять, что мужчина не ожидал «подвоха» в виде отсутствия нижнего белья. Мои движения были слишком заторможенными, я исследовала его тело постепенно, с головы до ног, я так хотела снова почувствовать этот соблазнительный запах, почувствовать вкус его губ и кожи. Через силу заставляя свои воспоминания работать, возвращала из прошлого то, что Грей у меня же и забрал. Он издевался прямо сейчас, он знал, насколько мне невыносимо и как сильно я ненавижу его, но мое беспрекословное повиновение рушило всю броню и защиту «холодной и безэмоциональный принцессы».       Его тело заставляло льнуть к нему все ближе, а губы — целовать чаще и неистовей. Его руки… Боже, что вытворяли эти холодные тонкие пальцы: сжимали, гладили, доводили до иступления. Голова словно залита свинцом, а собственымм руками будто управляла не я, хаотично исследуя мужчину. Мое сознание отключалось с каждым его прикосновением к моему телу. — Г-рей… — Мое нечленораздельное блеяние только позабавило Фуллбастера, и, видимо, решив полностью отключить меня, его пальцы, спустившись к низу, вошли в меня.       Белая вспышка перед глазами, и мой стон заглушается поцелуем.       Но на деле оказалось не так, как описывали в любовных романах: Грей с жаром сминал мои губы, оставляя кровоподтёки, его руки сжимали меня, заставляя хрипло задыхаться, кожа головы нестерпимо саднила от того, что мои волосы, намотанные на кулак безбожно таскали в разные стороны. Брал он меня жестко, со всей силой и отчаянием, до боли в теле, до охрипшего голоса, до дрожи в коленках. Это не было волшебным моментом. А удовлетворив физический голод, мужчина, молча одевшись, ушел на кухню, оставив меня, голую и грязно обесчещенную, на полу, наедине со своими мыслями. ***       На этом мои «счастливые» воспоминания прервались — накатила ненависть с омерзением к собственному телу, мыслям и действиям. Нет нужды снова напоминать себе и говорить о том, что поступила тогда мерзко по отношению к самой себе.       В раздумьях не замечаю, как добираюсь до кухни — тут царит настоящий хаос. Из-за накрененных стен шкафчики покосились, и все содержимое, свалившись в углу, напоминало свалку. Кран больше не протекал — его и раковину скрутило в узел. Странно конечно, что звука я не слышала, но — что поделать? — за подобного рода, мыслями я мало что замечаю вокруг, становлюсь ужасно невнимательной и неловкой.       Босыми ногами ступаю по осколкам разбитой посуды и морщусь от неприятных покалываний, но подобного рода раны несильно навредят, а боль не сможет заглушить то, что чувствую каждый миг всем свои телом. Порезы не страшны — я ощущала вещи и ужаснее.       Повсюду валяются рассыпанные хлопья, дверца холодильника открылась, и все имеющиеся там продукты, вмиг испортившись, превратились в гниющую, зловонную дрянь. На пол капало прокисшее молоко. Все-таки в Доме всё имеет сверхъестественную природу, даже еда.       «Дом гниет изнутри…»       Электричество отключилось еще вчера, как раз в тот момент, когда стена в кухне, пустив огромную трещину, оголила проводку, а часть обрушившегося куска плиты оборвала ее. Чинить не было смысла. Уже не было.       «Сейчас бы силы Нацу не помешали».       Возможно, впервые за все время здешнего пребывания я не могу не согласиться с голосом в голове — свет и тепло точно лишним бы не был. Накатывает приятная грусть, заставляя улыбнуться: я всё еще помню, как выглядит огонь, цвета — в воспоминаниях они, правда, уже не такие яркие, как прежде, но все же.       У голой стены сиротливо стоит косой стул. Все руки никак не доходили его починить, да и Дом не спешил заменять его новым, но эта рухлядь мне нравилась — она каждый день напоминала о том, где я нахожусь, и не давала окончательно упасть в забвение. Да, стул — способ не свихнуться, а тут по-другому не выходит. Приходиться фокусироваться на таких вещах.       Аккуратно присаживаюсь, слышу «жалобные» поскрипывания.       Откидываю голову назад, соприкасаясь со стеной, и закрываю глаза. ***       Стук каблуков эхом разносится в темноте коридора, девушка то и дело оступается, путается в собственных ногах, но, отчаянно хватаясь за стены, бежит что есть силы. Она чувствует, как опасность, надвигаясь все ближе, «дышит» ей в спину, а с каждым мгновением страх и отчаяние становятся невыносимее; глаза и нос покалывает от нахлынувших слез, изо рта вырываются надрывные всхлипывания. Она нуждается в помощи, ей необходимо отсюда выбраться. А стены, будто по волшебству, изменяют свое положение на каждом повороте, и она, плутая в лабиринте проклятого Дома, возвращается обратно, плачет и снова пускается в бега. Дом издевается над ней, путает следы, пугает темнотой и скрипами деревянных дверей — он насладится страхом жертвы, прежде чем забрать свое.       Пот, смешавшись со слезами, градом скатывается по лицу, из носа потоком льется кровь, а из горла то дело вырываются истеричные завывания и нечленораздельные звуки. Взгляд беспорядочно метается к каждой двери, пытаясь найти выход.       Очередной поворот, и Джувия оказывается в мелкой сырой комнатушке и, падая на колени, принимается рвать подол платья, чтобы хоть немного приостановить поток крови. Сворачивает ткань в рулон, приставляет к опухшему носу — саднит, лицо ужасно ноет, ей тяжело дышать.       В попытке резко схватить ртом воздух, протяжно стонет от разрывающей голову боли. Морщится и снова издает болезненный вскрик.       «Он ударил тебя, идиотка! Чем ты думала, идя сюда с ним?!»       От неожиданности Локсар распахивает глаза и закрывает уши ладонями, с опаской озирается по сторонам в попытке найти источник этого истошного крика. — К-кто…       «Тебе не уйти».       И снова этот голос — четкий, грубый, басовитый. Последняя фраза звучала так обреченно, с надрывом, словно говорящий испытывал поистине сильнейшую боль и разочарование. Сказанное — констатация неизбежного факта.       Она пытается ползти — голос действительно её испугал даже больше, чем-то, что происходило с ней мгновенье раньше. Звон в голове все сильнее, и реальность с каждой секундой исчезает, рябеет, словно мираж, воздух вокруг неё дрожит. Девушка сжимает что есть сил веки, но шепот не уходит. »…смирись…»       Одно слово — такое отчетливое и громкое. Локсар распахивает глаза — это не ее мысли, но то, что она слышит, говорит в ее голове.       От испытанного шока волшебница не сразу соображает, что сейчас происходит, но комната резко меняет свое положение, и теперь она видит потолок. Осознание приходит секундой позже, когда мужской ботинок со всей силы вдавливается ей в живот, и комната наполняется истошным криком женщины, вперемешку со звонким мужским смехом.       »…Больно… Больно… Кто-нибудь… Помогите! Спасите! Я нее выдержу! Прошу… Умоляю…»       Кровь заливает глаза, волосы путаются, превращаясь в колтуны, а руки и ноги отказываются двигаться. Тело изнутри заливает горячим свинцом, оно тяжелеет, а движение любых мускулов отдается нестерпимой агонией; кости будто горят изнутри. Джувия чувствует, как чья-то рука, схватив её за волосы, с силой тащит вверх, но, сталкиваясь с бездействием тела девушки, остервенело хватает у самых корней и резко бьет затылком об пол. Мир содрогнулся, а голову будто запихнули в колокол — разрывает непрекращающимся звоном. Но очередной удар приносит минутное отрезвление, и руки, поддавшись импульсу, мгновенно вздымаются ввысь, цепляются за шею ее мучителя, а из горла вырывается утробный вопль.       Всего один момент прояснения мыслей, и их глаза встречаются: ее — жуткие, пропитанные холодом и ненавистью, его — удивленные, с нотками испуга.       Губы Локсар кривятся, пытаясь изобразить ухмылку, руки расслабляются, и, отпустив Грея, тело с глухим стуком заваливается на пол. Следует удар затылком о гнилые половицы, и глаза закатываются. Последним, что услышала Джувия, был тот тихий, успокаивающий, но грубый голос:       «Потерпи девочка, скоро все закончится».       А после её поглотила тьма. ***       Но ничего не закончилось. Все только началось и стало в сотню раз хуже.       Я слишком замечталась. Как там говорилось: «Перед смертью не надышишься»? Вот только снова-то я не умру, да и, в любом случае, думаю, дерьмовее уже не станет. Для меня последние минуты, проведенные в этом свинарнике, станут самыми счастливыми: я точно знаю, что уйду на покой, когда эти стены сравняют с землей. Я очень на это надеюсь.       Под ногами содрогается пол, по кафелю расползаются мелкие трещинки, мебель поскрипывает — все разваливается на глазах. Всего в паре сантиметров от лица       пролетает чашка, а моя задница больше не чувствует стула и через мгновение встречается уже с его обломками. Ножка с силой впилась в копчик. От боли резко хватаю воздух и падаю коленями на сколки чашки. — Да чтоб тебя! Тварь! — громко вскрикнув, отскакиваю и вываливаюсь в коридор.       «Началось». — Знаю и без тебя! — Пытаюсь перекричать жуткий грохот. Голос предательски дрожит — мне становится не по себе. Не думала, что при приближении такого рода «освобождения» меня будет пробирать до дрожи от ужаса. Помнится, физическая смерть не вызывала настолько яркого чувства.       «Ты просто забываешь, что такое человеческие чувства. Пора уходить». — Я не уйду, — бросаю тихо и уверенно. Все равно он слышит.       Голос замолкает, а я, отряхиваясь, пытаюсь допрыгнуть до комода в гостиной. Квартира сильно покосилась, и теперь все предметы сваливаются у входной двери. Колени саднят, при соприкосновении с грязным полом оставляя кровавые следы.       Кое-как дотянувшись, хватаюсь за ручку шкафчика, обхватывая его полностью, и слышу в кухне треск. Еще секунда и весь дверной проем вылетает в коридор, заполняя его цементными блоками и деревянными щепками. Меня накрывает облаком из пыли и мусора — это обвалился потолок. Задерживаю дыхание и вслепую пытаюсь подтянуться еще выше, но стопы скользят, царапаясь о мелкие камушки.       Мысленно благодарю судьбу, что однажды заставила себя прибить комод к полу, иначе быть мне уже погребенной под теми обломками.       Нервно посмеиваюсь — так не хочется умирать. Человеческое все еще не чуждо мне, и от этого на секунду становится немного теплее на душе.       Из последних сил перелажу через тумбу, падаю на пол и, зажав рот ладонью, опускаю голову между коленей, чтобы немного разогнать пыль и вздохнуть. Но не выходит: пыль забивается в глаза, ноздри, во рту пересохло, а порыв грязного воздуха еще сильнее «вбивает» мусор в дыхательные пути. Надрывно кашляю, хриплю — тяжело дышать.       «Ветер?!» Секундная заминка, и я удивленно распахиваю глаза, превозмогая режущую боль, пытаюсь вглядеться в пространство вокруг себя. Очередной порыв ветра разгоняет большое пыльное облако надо мной, я инстинктивно прикрываю лицо ладонями. Я открываю глаза, вглядываюсь через щель между пальцами и обессилено опускаю руки. Это не может быть реальностью, так не бывает!       «Небо?!»       Голубое небо, такое яркое, что глазам больно. Я слишком привыкла к серости за семь лет, а из окон никогда такой красоты не видела — Дом не позволял. Мое неверие ускользает в одно мгновение. Рот от представшей картины приоткрывается, а тело инстинктивно бросается вперед. Я ползу на коленях по мусору и грязи, по камням, режу ноги, ладони, но мне плевать — я вижу голубое небо! И это не сон, это — реальный мир! По телу разливается приятная дрожь — это больше, чем возбуждение, чем счастье; это чувство не описать, не передать. Но одно я знаю наверняка — это ощущение заполняет меня всю изнутри, «снимает» с меня всю грязь, боль и ненависть, что копились годами.       Глаза наполняются слезами, будто что-то лопнуло внутри, словно сердце разорвалось на части от переполняющих эмоций. Этот благоговейный трепет, словно ты вот-вот переступишь черту в нирвану, окунешься в океан нескончаемого волшебного потока. Лишь единожды меня посещало подобное чувство наполненности и экстаза — в момент унисона с Греем. Становится труднее дышать, легкие не могут насытиться чистым воздухом. — Даже если так с нами играет Дом, я согласна остаться здесь навсегда. — Я захлебываюсь слезами, мои слова звучат надрывно, оборвано, истерично. Я не могу остановиться, что-то бормочу несуразно, не могу сфокусировать взгляд, сконцентрировать мысли, сформулировать предложения. Я теряюсь в этой красоте и собственных новообретенных эмоциях. — Ты видишь это?! Чувствуешь это?! — Мои вопросы звучат скорее как утверждения, но я все равно получаю тихий, немного растерянный ответ.       «Да…»       На дрожащих ногах поднимаюсь, делаю неуверенный шаг, еще один, но тут же замираю, когда неожиданно приходит понимание того, что опоры под ногами нет, а само мое тело левитирует в воздухе, и горло почему-то ужасно сдавиливает.       Теперь я понимаю, что, с пребывая под впечатлением, я оступилась и сиганула в обрыв, но лишь из-за неожиданной везучести и широкой футболки, которая зацепилась за торчащую арматуру, остаюсь еще жива. Ткань сильно натянута и при новом порыве ветра трещит, норовя вот-вот разорваться и опустить меня в «преисподнюю» Леви и Гажила — интересно, как они переживают этот «апокалипсис»? И будто услышав мой немой вопрос, из глубины обрыва доносятся утробное рычание и женский визг — надеюсь, вы не сильно страдаете, ребята.       Вспоминая Гажила, хочется попросить у него прощения. Он был моим другом и «старшим братом», о заботе и защите которого я, со своей слепой любовью к Грею, совершенно бессовестно забыла. От этого остаётся печально вздохнуть.       «А тут открывается прекрасный вид, ты не находишь, Локсар?»       Голос неожиданно перенимает интонацию Грея, отчего я замираю, но тут же недовольно хмыкаю — сейчас мне меньше всего хочется его слышать, а тем более видеть. Возможно, он уже отдал коньки — везунчик. А я все никак не решусь на последний шаг, и лишь опасливое потрескивание заставляет понять, что данный шаг за меня решит сделать мой вес и рвущаяся ткань ночной футболки.       Я закрываю глаза. Еще немного и все закончится, пожалуйста.       «Не сейчас».       Разочарованно вздыхаю, когда чьи-то руки, схватив за волосы и футболку, немного подтянув, смыкаются под грудью, сильным рывком поднимают и опрокидывают на землю. Спина резко соприкасается с чем-то мягким и теплым, а возле уха слышу недовольное шипение. — Забыла с нами попрощаться.       Открываю глаза и встречаюсь с обеспокоенным взглядом и доброй улыбкой Люси. Так значит, меня Нацу вытащил. Слезаю с парня, а тот, все еще чего-то боясь, не отпускает моего запястья, садится рядом с позу лотоса.       Разглядываю парочку, сидящую передо мной — выглядят неважно. Как же нас измотал этот Дом. Оба осунулись, одежда превратилась в клочья, волосы сбились в колтуны, кожа посерела, ладони их дрожат, а на лицах, покрытых слоем пыли, виднеются дорожки от слез — они, как и я, плакали от того, что смогли увидеть. Вот только взгляд все еще такой же мрачный и пустой.       Не дожидаясь, пока я издам хоть какой-нибудь звук, Нацу стал быстро говорить: — Как только началась тряска, мы решили остаться в комнате и подохнуть там вдвоем, но Люси в последний момент вскочила и как ошалелая начала голосить, что мы не можем бросить тебя одну. Потянула меня сюда, хотя я ума не приложу, откуда она знала, что ты здесь и где находишься. На месте твоей квартиры зияла огромная дыра. Тебя каким-то чудом не задело, но при этом унесло на два этажа ниже. — Парень немного перевел дух и продолжил: — Мы прыгнули в эту дыру и, пролетев один этаж, упали на деревянный шкаф, а, очухавшись, увидели эту красоту. — Нацу обвел рукой пространство вокруг нас, и его глаза вдруг засияли. — Такой красоты я никогда не видел даже в Фиоре, хотя, возможно, просто запамятовал. Но это было что-то невероятное, ты же меня понимаешь, Джувия?! Ты ведь тоже потеряла дар речи, когда смогла осознать, что это не сон, что ты не сошла с ума, что это не проделки Дома, а реальность… Такая прекрасная и такая яркая реальность! — Нацу, успокойся, пожалуйста. — Люси, обняв парня за плечи, разворачивает его спиной ко мне. Тот в свою очередь начал что-то невнятно бормотать и, обхватив колени, слегка покачиваться из стороны в сторону.       Заклинательница повернулась ко мне с виноватой улыбкой. Я тоже улыбнулась, но только от того, что неожиданно для себя вспомнила, как называл Гажил Хартфелию прежде — болельщица. — Нацу сходит с ума. — Тяжелый вздох и печальный взгляд в сторону парня. — Тут либо умрешь под завалами, либо слетишь с катушек. Прости, Джу, но я не могла дать тебе умереть, не попрощавшись.       Я молча киваю: за все это время ни я, ни голос в голове не проронили ни слова. — В прошлой жизни мы не были близки как подруги. Были и стычки, но, что бы не происходило, всегда присутствовало между нами некое уважение, как к согильдийцу. Ты постоянно и необоснованно ревновала меня к Грею… — Болезненный укол в сердце дает понять о неугасающих чувствах к ледяному магу. — …Что злило и обижало, но, с другой стороны, тебя можно было и понять: тяжело любить, когда знаешь, что чувства не взаимны…       Еще один укол — она говорила правду, а от этого становилось больно и неопрятно, словно кто-то выворачивает твою душу наизнанку. — Я отошла от темы. — Девушка, немного откашлявшись, снова бросила встревоженный взгляд на Нацу, а затем обернулась ко мне, но вдруг начала непонятно мямлить, так что едва можно было что-то разобрать из этого лепетания. — Н-наши отношения… М-мы не с-смогли стать п-подругами… Жалею… П-прошу прощения з-за все…       «Они оба лишаются разума. Пора заканчивать, времени почти не осталось. Ребятам время отправится на покой».       Теперь голос принял интонацию Хартфелии. — В смысле? Я не понимаю, Люси. — Я действительно не осознаю, к чему такая спешка, и не сразу соображаю, что задаю вопрос Заклинательнице, хотя ответа жду скорее от голоса.       Неожиданно Люси, словно «придя в себя», прошептала: — В целом хочу сказать, что буду по тебе скучать, когда нас совсем не станет. Надеюсь, ты не почувствуешь боли — ты это заслужила. Прощай, Джувия. — А после этого она поднялась и, обхватив плечи Драгнила, помогая тому встать, неспешной хромающей походкой двинулась куда-то в темноту.       Еще какое-то время немигающим взглядом слежу за тем, как шаг за шагом парочка теряется в обломках Дома и пыли, пока совершенно не исчезает из виду. А еще мгновение спустя до меня доносится звук глухого удара, будто с высоты упал мешок картошки.       Ни криков, ни истерик, ни единого звука. Они ушли тихо.       Поднимаю голову к небу, и глаза снова наполняются слезами. Теперь это горечь и тоска утраты. Все-таки они оба многое значили для меня. Ребята были прекрасной частью моей жизни.       Встаю и поворачиваюсь спиной к обрыву. Есть еще Грей: именно он довёл нас до этого ужаса, но, как бы ни было тяжело и больно на душе, признаюсь — именно Грей Фуллбастер привел меня в гильдию. Он был, есть и будет моей единственной, настоящей, пусть и безответной любовью — он же и стал моим палачом и последним вздохом.       «Я люблю и ненавижу милого Грея».       Мутным от слез взглядом осматриваю место последнего пристанища. Куски плит, различной мебели, книги, другая мелочевка — теперь все это не важно.       Закрытые глаза, расставленные руки, шаг назад, приятный свежий порыв ветра развивает мои синие волосы. Кажется, они стали ярче.       Глубокий вдох, легкая улыбка.       «Отдыхай, девочка. Пора на покой». — Спасибо. — Шепот теряется в пустоте. Теперь в моей голове приятная и такая долгожданная тишина. — Я буду скучать, «настоящая» Джувия Локсар.       С новым порывом ветра словно оловянный солдатик наклоняюсь над обрывом.       Выдох — лечу.       «Джувия!» — Нацу.       Так тепло. Я давно не ощущала тепла и уюта.       «Прощай, Джувия!» — Люси.       Я чувствую эту легкость! Я заслужила это! Заслужила не чувствовать боли!       Мне не больно.       Мысли улетают вместе с теплым воздухом.       «Прощай, Джу…»       Грей.