Твой Лунатик

Грязнокровка. Каждый день — словно часы по расписанию. Это слово, мерзкое, вязкое, с презрением на кончике языка, слетало с губ Малфоя, едва он проходил мимо. Оно не звучало громко, но отзывалось внутри как громкий хлопок двери. Ты давно пыталась не обращать внимания — привычка, превращённая в броню. Научилась отворачиваться, сжимать пальцы в кулаки, глотать обиду и притворяться, что ничего не чувствуешь. Но внутри что-то сжималось. Каждый раз. Как будто всё, из чего ты себя собирала, трескалось по швам. Как будто грязнокровкой называли не просто кровь — а всё, чем ты была. И стоило остаться одной, как тишина обнажала боль. Она накрывала внезапно — в библиотеке, в спальне, на ступеньках, когда никто не видит. Слёзы подкрадывались изнутри, предательски — не спрашивая разрешения. Ты знала, что не одна. Малфоя не любили даже те, кто не попадал под его издёвки. И всё же было удивительно — когда сорвался Ремус. Тот самый Ремус Люпин, тихий, сдержанный, всегда в тени своих друзей. Он не кричал, не предупреждал. Просто в тот момент, когда Малфой снова позволил себе лишнее, кулак Ремуса встретился с его челюстью. Малфой, конечно, не остался в долгу. Драка вспыхнула внезапно — без заклинаний, без пауз, с глухими ударами и сдержанным гневом. Мародёры против свиты Люциуса. Воздух был плотным от ярости и сдержанных эмоций, и только случайно проходящий профессор смог остановить их, словно выдернув шнур из розетки. Их отправили в лазарет — приказ, брошенный мимоходом. Но никто туда так и не дошёл. Все разошлись, будто ничего не случилось. Кроме Ремуса. Ты почти силой тащила его за собой, слыша только: “Со мной всё нормально”, “Не нужно, правда”, “Пустяки”. Он никогда не жаловался. Но в тот вечер ты не собиралась отпускать его с разбитыми бровями и окровавленной губой.

***

Он сидел на краю твоей кровати, будто не знал, куда деть руки. Глаза скользили по комнате — от стены к полу, от книги к окну — словно искали выход. Плечи были немного напряжены, и всё его тело будто говорило: “Я не должен здесь быть”. Ты вернулась с аптечкой и присела рядом. Ватный диск с дезинфекцией — и ты осторожно коснулась первой ссадины. Он вздрогнул, но не отстранился. Ты чувствовала, как он терпит, сжимая зубы, не проронив ни слова. Капля крови скользнула по щеке, и ты поймала её пальцем. Слишком близко. Слишком лично. Ты обрабатывала его бровь, мелкие царапины на скуле, шепча: “Потерпи”, хотя сама с трудом сдерживалась. Его запах — немного древесный, немного табачный — кружил голову. А его тишина была громче любого признания. Ты краем глаза наблюдала за ним. Он был не просто красивым — он был другим. Спокойным в мире, полном криков. Глубоким, как старое озеро. Ты всегда чувствовала к нему что-то большее, но держалась на расстоянии — потому что, казалось, он отстранён от всех. Но сегодня всё было иначе. Он встал на твою сторону. Не из вежливости. Не из долга. Он сжал кулаки ради тебя. И эта мысль с каждой секундой пульсировала всё громче. — Зачем ты это сделал? — наконец спросила ты, пряча дрожь в голосе. Убирая аптечку, ты не смотрела на него. — Не стоило… Я уже привыкла. А у тебя теперь будут из-за меня проблемы. Тишина потянулась, как туман. Ты почти решила, что он уйдёт, не ответив. Но вместо этого — его руки легли на твою талию. Осторожно, тепло. Его дыхание коснулось твоего уха, и ты, не успев испугаться, просто закрыла глаза. — Я сделал это, потому что не мог иначе, — прошептал он. — Потому что ты мне дорога. Каждое слово проникало под кожу. Ты чувствовала их не ушами — сердцем. Слишком долго ты ждала этих слов. Слишком долго думала, что они никогда не прозвучат. Ремус развернул тебя к себе и, прежде чем ты успела сказать хоть что-то, его губы мягко коснулись твоих. Поцелуй был осторожным, будто он боялся сделать больно. И всё же, ты потянулась ближе, обняв его за шею, будто боялась, что всё исчезнет. Он тихо застонал — ссадина на губе напомнила о себе. — Прости, — прошептала ты, отстраняясь, глядя на него с тревогой. — Всё в порядке, — он усмехнулся, глаза его светились теплом. — У нас ещё будет время наверстать упущенное. Он снова обнял тебя — крепче, увереннее. Так, как обнимают не на вечер — на долго. Может быть, навсегда. И ты знала: Малфой больше не осмелится. Потому что теперь ты не одна. Теперь рядом был тот, кто действительно видел тебя. Ремус Люпин. Твой Лунатик.