The demon and the genius

Когда мы встретились, он был гением, а я был никем. С этого началась наша история.

***

От этого мира, куда я отправился в поисках своей судьбы и в котором уже успел освоиться, я к тому времени порядком устал. Захват этого измерения продвигался куда хуже, чем я предполагал, когда отправлялся сюда. В мгновение ока — быстрее, чем я сумел это заметить — я превратился из амбициозного самоуверенного молодого демона в заурядность, точно такую же, как и тысячи других, пытающихся установить над этим проклятым местом свою власть. Я ожидал не этого. Я ожидал не мелких разборок с соседями-захватчиками и с «героями», постоянно мешающими мне делать своё дело. Я не ожидал сопротивления людей. Не ожидал, что это все продлится так долго. Но менее всего я ожидал этого ощущения бессильной злобы, от которого невольно деформировались мои руки и лицо, а стены вокруг покрывались глубокими царапинами. Если я был лучше их всех, то почему у меня ничего не получалось?

***

Я падал медленно, словно сквозь холодную чёрную воду, камнем опускаясь на дно. Каждое утро я гладил костюм и собирал пылинки со шляпы, словно это делало меня лучше, чем все остальные неудачники. Каждое утро я смотрел в зеркало и фальшиво ухмылялся (все это было фальшью, маскировкой, которую я надевал больше для себя, чем для других). Я выходил на улицу и заново вступал в игру, сохраняя свою показную самоуверенность, намертво вросшую в свою личность. Но изнутри меня душила ненависть. Меня учили тому, что я должен быть лучше всех. Мои стандарты всегда были на милю выше, чем чьи-либо ещё, и я никогда не видел в этом ничего неестественного. Но моё самомнение обрушилось, как песочный замок. Я был словно мелкое животное, деловито наводящее порядок на своей территории, но неспособное на что-то большее. И хотя моя конечная цель оставалась той же, надежда на её достижение потихоньку — песчинка за песчинкой, песчинка за песчинкой — уменьшалась. Я строил планы, проворачивал операции, которые, теоретически, должны были обеспечить мне существенное преимущество, но меня не оставляла маленькая предательская мысль о том, что где-то в другом месте кто-то похожий на меня делает то же самое, только лучше. И неизбежные потери, всегда подкрадывающиеся с неожиданных сторон, прибавляли чему-то, чему-то внутреннего происхождения, сил для того, чтобы подтачивать меня изнутри.

***

Я устал, был зол и смертельно скучал. Ноющая боль изнутри превратилась в часть меня, на которую я привык не обращать внимания. Я обзавёлся постоянным жилищем и обустроил его согласно своим представлениям об уюте; в особняке я жил один — у меня не было даже слуг. Впервые за годы у меня было что-то, что я мог называть домом, и как бы мне не хотелось этого признавать, это было то, чего мне не хватало — спокойное прибежище, где я мог отдохнуть от драк. Большая часть моего первоначального энтузиазма пропала. Этот мир меня истощил. Я взял отпуск от своей деятельности, углубившись в поглощение литературы и остальных средств разбавления скуки, которые мне мог предложить этот мир. Жажда разрушения время от времени накатывала на меня, но её я легко мог утолить в ближайшем городе, устраивая мелкие пакости вроде автомобильных катастроф — не слишком часто и не выказывая себя слишком явно, чтобы местные жители не начали мне досаждать. Эстетическое удовольствие, которое я получал, было приправлено горькой ноткой — и это все, на что ты теперь способен, демон? — но возвращаться к моей прежней деятельности мне было слишком тошно, поэтому я довольствовался наблюдениями за успехами и неудачами других сквозь местные средства массовой информации, мрачно отмечая совершаемые ими ошибки, слишком очевидные для меня. В один момент кое-что кроме других злодеев привлекло моё внимание. Что-то о гении, с гордостью демонстрирующем свой новый метод телепортации на небольшие расстояния. Он с гордостью рассказывал, как в два с половиной раза уменьшил энергопотребление и оптимизировал способ хранения недифференцированной материи, а я тем временем расплавил руку человеку, который попытался переключить канал. Репортёр спросил, каково это — быть настолько молодым и успешным учёным и изобретателем, и мальчишка робко улыбнулся: «Я совсем не так давно стал успешным. Меня очень долго никто не воспринимал всерьёз. Вы не представляете, сколько у меня ещё нереализованных проектов!» Я смотрел на него так, словно впервые в жизни увидел человеческое существо. В определённом смысле так оно и было. В этот момент в моей жизни появился он.

***

Даже по человеческим меркам он был юнцом — двадцать два года в то время. О нем говорили (и вполне заслуженно, насколько я мог судить) как о необыкновенно юном инженере, учёном и изобретателе, человеке, не знающем равных в истории. В маленькой квартире своих родителей невдалеке от местного студгородка, он умудрялся не только оставаться на самом переднем крае науки, но и на кончике пера совершить несколько открытий (в основном в области физики и биологии), каждое из которых могло, по некоторым оценкам, принести ему Нобелевскую премию. Он был достаточно смел и умён, чтобы к тому же немедленно находить применение своим или чужим открытиям, и судя по тому, что я услышал, его фантазия была весьма буйной, хотя большинство его изобретений оставалось пока на бумаге — реальная возможность воплотить свои сложные проекты в жизнь ему представилась совсем недавно. Удивительно, но его известность только начинала расти, и он ещё не прогремел на весь мир — этим объяснялось то, что на него ещё не покусилась ни одна международная организация, правительство или захватчик. Такой, например, как я. Я бы сильно погрешил против действительности, если бы сказал, что этот человек не произвёл на меня впечатления полезного и способного сильно мне пригодиться. Но все же дело было не в этом, не только в этом. Я знаю, что ещё задолго до того, как его пространная характеристика подошла к концу, я уже прошёл точку невозврата — его тонкая фигура в незастёгнутом белом халате была навеки выгравирована на моей сетчатке, и вставала перед глазами словно живая, стоило мне сомкнуть веки. Я провёл в мыслях о нем и о том, что бы я мог с его помощью, с ним, сделать, столько, сколько вообще прилично думать о ком-то другом, не скатываясь при этом в совершенную непристойность — а потом плюнул на приличия и продолжил думать. Мне явилась золотая жила, шанс, который не упускают. Моё нутро кричало об этом — тянущее чувство, едва ли похожее на что-либо, что я испытывал ранее, не отпускало, беспокоило меня. Ничто не помогало мне отвлечься; новостные сюжеты о нем всплывали по телевидению вновь и вновь, и я не могу похвастаться тем, что с тех пор, как я о нем узнал, я пропустил хоть один. Этот парень превосходил любого, кого мне приходилось знать, и я недоумевал — почему за ним ещё не числится никаких завоеваний? С теми вещами, о которых он с таким энтузиазмом давал интервью, он мог бы уже править как минимум этой страной, а то и целым миром. Может быть, у него были другие приоритеты? — и да, действительно, однажды он обронил фразу о том, что рад бы был изгнать всех существ, посягающих на свободу его вида (у меня сбилось на этом моменте дыхание), за пределы вселенной. По складке между его бровями было видно, что он основательно вознамерился растратить свой талант впустую. Я помню, как я вскочил и заметался по комнате; я запаниковал. Я должен был что-то сделать. Должен был получить над ним контроль. Я мог бы запереть его здесь, посадить его на цепь, я мог бы заставить его работать на меня. Его узкие плечи и изящные руки, его быстрая, слегка нервная речь и светлые глаза, его гениальный мозг могли и должны были быть моими. «Моими!!!» Я велел себе заткнуться и сесть. Сначала мне нужно было узнать хотя бы, в какую сторону мне двигаться. Я достал карту и вгляделся в неё; место, где он жил, было не слишком далеко. Я мог добраться туда меньше чем за сутки. Я никогда не считал, что бездумная спешка приличествует джентельдемону или красит хоть одно существо разумнее гарпии. Но я не думаю, что прошло сколь-либо больше одних суток прежде чем я уже был там.

***

Он сбежал по ступеням главного здания университета — без халата, но в коричневой ветровке — и углубился во дворы мелким и слегка неловким, но быстрым шагом. Я не сразу узнал его, но когда он прошёл мимо меня, я рассмотрел его лицо. Я вспорхнул и полетел следом, с высоты ленивого вороньего полёта наблюдая за ним. Кожа у него вблизи оказалась бледной, нетронутой ультрафиолетом, одежда — чистой и аккуратной, но поношенной. Через пять-десять минут, не больше, он нырнул в неприметное пятиэтажное здание. В незашторенном окне на третьем этаже вскоре зажегся свет. Стоя на ветке дерева неподалёку и наблюдая, как моя цель втягивает в себя спагетти, уткнувшись в экран компьютера с ужасно сосредоточенным видом, я вдруг с ужасом осознал кое-что, что никогда раньше не всплывало в моем сознании с такой ошеломляющей чёткостью. Я понял, что я ему совершенно не ровня. Прямо сейчас я мог войти в его комнату и сделать с ним все, что угодно, но что я мог ему сказать? Кем я был, кем у меня были шансы стать? Я почувствовал себя неожиданно маленьким, стоя в тени прямо напротив него, освещённого ярким жёлтым искусственным светом. Я — всего лишь захватчик-неудачник, один из тех, кого он ненавидит и, разумеется, ничуть не уважает — а он, слабое человеческое существо, обладает блестящим умом и научной смелостью, которые с лёгкостью могут обеспечить ему власть над этим, а то и над несколькими другими мирами (даже если он к этому и не стремится). Чем со своей стороны я, со своими жалкими врождёнными демоническими способностями, не имеющий ни власти, ни очарования, мог его заинтересовать? Я никогда не питал иллюзий о своей привлекательности. За всю свою жизнь я не понравился ни одному живому существу — впечатлял, да, бывало, но не нравился. Я и не желал этого — мне было достаточно выступать с позиции силы, с позиции лучшего или более достойного — но только до этого момента. Если бы я был уверен сейчас, что моё личное обаяние могло повести его за мной, я без сомнений устроил бы на следующий день свидание за чашкой кофе и вежливо обсудил бы с ним перспективы нашего сотрудничества. Если бы у него была хоть капля интереса в области моей деятельности, я предложил бы ему золотые горы или в красках расписал бы преимущества неограниченной власти, которую бы он мог иметь. На какое-то мгновение я даже представил, как я являюсь к нему и просто прошу его пойти со мной («Пожалуйста. Пожалуйста»), но тут же отмёл эту мысль. По очевидным причинам я не мог ползать в ногах у человеческого существа. Но что мне оставалось делать? Если ты неприятен как личность, ты должен быть сильнее других, чтобы они восхищались тобой — и помогали тебе. А я должен был быть лучше него, чтобы он пошёл со мной добровольно. Но он был гением, а я был никем — так как я мог его заслужить? Я стоял, а время шло. Мои первоначальные намерения, смутные фантазии о нем, сидящем за лабораторным столом с цепями на ногах, совершенно не вязались с картиной того, как он, отделённый от меня только слегка приоткрытым окном, хихикает над какой-то научной статьёй («Пф-ф-ф, FOXP2-то?! Серьёзно?»). Разрушать человеческие жизни так просто — взмах руки или хорошо спланированное, отрепетированное действо — но в любом случае после того, как все закончится, можно просто уйти, не беспокоясь о том, что будет дальше. Но этот человек был словно хрупкое растение с корнями, ушедшими глубоко под землю, которое я не хотел, но не мог не повредить, чтобы забрать себе. Внутри меня происходила борьба, и я до сих пор не до конца уверен, между чем и чем. Но, неминуемым образом, одна из сил наконец взяла верх, и я, раненый изнутри, но полный теперь уже неотвратимой решимости, принял решение, о котором, наверное, можно только жалеть, и определяющее с тех пор мою никчёмную жизнь. Сорвать цветок. Взять его себе… незаслуженно.

***

Я расплавил окно и вошёл в комнату, что называется, «как в свой собственный дом». Капли горячего стекла брызнули на окружающие поверхности, оставляя обгоревшие следы на деревянном полу и столе. Он дёрнулся и замер, глядя на меня словно мелкий зверёк, загнанный в угол хищником. Я улыбнулся, и моя плотоядная улыбка заставила его испуганно вздрогнуть. Я сказал ему «Добрый вечер», приподняв шляпу и представившись. Коротко охарактеризовал свою профессию и сообщил о цели своего визита. Когда он начал медленно отползать назад вместе с креслом на колёсиках, я заставил кресло врасти в пол и схватить его — он не издал ни звука, но в его глазах был животный страх, когда он посмотрел обратно. «Не так быстро», — ухмыльнулся я снова. Я приблизился и наклонился над ним. Его учащённое, испуганное дыхание щекотало мне кожу. Я сказал ему, что мне нужны его гениальные мозги, поэтому я заберу его отсюда, и он больше никогда не увидит своих друзей и близких. Никто ему не поможет, и никто не узнает, куда он пропал. С этого момента он может считать, что умер и попал в ад. Я готов гарантировать (кровожадный огонь в глазах, очередной мышечный спазм у тела в моих ладонях), что различия он не заметит. Я сказал ему, что он будет изобретать для меня оружие и другие средства для угнетения масс. Его расширенные зрачки, которые были так близко, увеличились ещё больше, когда он услышал это. Я уверен, что с инженером вроде него меня будет не остановить. Мне светит мировое господство в ближайшем будущем, и я уверен, что он приложит все силы, чтобы помочь мне достичь его. Я сказал ему, что, кстати говоря, он должен называть меня «сэр», и что я не только убью его, если он посмеет сбежать или каким-либо другим образом ослушаться, но и сделаю кое-что похуже. Я сжал руку на его предплечье и слегка пощекотал его душу сквозь глаза, чтобы у него было представление о том, что именно означает «похуже». Когда я отстранился, его била крупная дрожь и он выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание. Я кивнул, сказал, что вот и хорошо, а затем схватил его за горло и вылетел в окно. Лететь было далеко, но, очевидно, с ним я не мог воспользоваться поездом или каким-либо другим общественным транспортом. Перехватив его поудобнее, взлетел повыше и почти по памяти направился домой сквозь безлунную ночь. Когда мы добрались до особняка, я запер его в комнате в самой его глубине. Перед тем как уйти и оставить его одного на ночь, чтобы он слегка пришёл в себя и оценил своё положение, я окинул его взглядом последний раз. Он сжался в комок; его лицо было смертельно бледным, а на глазах стояли слезы. На следующее утро мы обговорили условия и подробности его работы, и из его торопливой, дрожащей речи и поникших плеч, а также «сэр», которого он ни разу не забыл, обращаясь ко мне, и того, как он дёргался, почти подскакивал на месте всякий раз, когда я делал резкое движение, я сделал вывод, что он смирился со своей судьбой и готов к сотрудничеству. Пристальное наблюдение за ним — тайное, разумеется — показало, что он, похоже, действительно ничего не замышляет. Впечатление, которое я произвёл, оказалось достаточно сильным. Я мог со всей уверенностью сказать, что одержал лёгкую победу. Гений теперь принадлежал мне — и больше никому другому. Но я не чувствовал себя победителем.

***

А однажды вечером, стоя у двери его комнаты и слушая почти бесшумные всхлипы, доносящиеся из-за неё, я понял, что ничего у меня не выйдет. Дело было не в нем. Он работал. Он действительно работал, всеми силами стараясь мне угодить (а по ночам тихо плакал, считая, что я этого не замечаю) — и результаты были довольно неплохими. В плане технического обеспечения я уже опережал остальной мир на десятилетия. Взвешивая в руках устройства, которые он мне преподносил; щелкая тумблерами и нажимая на кнопки, я чувствовал силу — но с практическим их применением у меня возникли проблемы. Одно за другим они отправлялись в ящик — «пока не понадобятся», и больше не извлекались обратно. И кажется, я начинал понимать, почему. Я опустился на пол и посмотрел на свои ладони в безукоризненно чистых черных перчатках. Даже без его игрушек у меня была куча замечательных сил. Более чем достаточно, на самом деле. Телепортация? Ну, может я и не смогу сработать так же чисто, как и гений, но нескольких грубых разрывов в пространстве должно было хватить, чтобы переместиться куда угодно в пределах этого мира. Вселить жизнь в какой-нибудь неживой предмет? Да не вопрос. Оборотничество. Произвольная манипуляция материей. Для примитивного человеческого оружия — почти полная неуязвимость. Все это никак не помешало мне потерпеть сокрушительное поражение. Все дело в том, и только в том, что я — полная бездарность. И парень, со всем своим потенциалом, никак не мог — а главное, не захотел бы — мне с этим помочь. Звуки за дверью давно затихли к тому времени, когда я поднялся и побрёл в свой кабинет — просто для того, чтобы не сидеть на месте. В сундуке рядом со столом хранились все рабочие образцы устройств, которые он сделал для меня — я высыпал их все на стол и разложил в ряд. Бесполезный хлам, пока ни одно существо в мире не пользуется. Все эти маленькие, приятные глазу машинки, делающие вещи за гранью скудного человеческого воображения — всем им предстояло лежать похороненными в моем кабинете, потому что их владелец не был достаточно хорош для того, чтобы найти им достойное применение. В моей голове возникла картинка: я разрушаю свой особняк вместе со всеми устройствами и чертежами, со всеми рабочими лабораториями и испытательными зонами, которые я возвёл специально для своего гения, оставляя на его месте дымящийся чёрный котлован, а потом отправляю мальчишку все четыре стороны со словами «Я передумал. Можешь убираться отсюда». Все моё существо запротестовало в ответ. Я не мог такого допустить. Не мог его отпустить. Но от всего остального, от этого металлолома мне хотелось избавиться — безвозвратно и навсегда. Но что, что я мог сделать? В чьих-то других руках это все могло стать мощным оружием (в порыве злости я смел все со стола — с тяжёлым грустным клацаньем приборы переместились на пол). В чьих-то других руках — подумал я и понял внезапно, что среди моих мрачных мыслей промелькнула какая-то идея.

***

На следующее утро я объявил, что мы переквалифицируемся в торговое предприятие. После этого мы превратились в то, чем мы являемся сейчас. Успех не был на самом деле моей первостепенной целью, но когда я изучил рынок, мне стало понятно, что нас ждут с раскрытыми объятиями. Первые же сделки показали, что мои оценки были верны — вещи, бесполезные для меня в своём основном качестве, принесли нам замечательный доход, стоило выставить их на продажу. Мои манеры в данном деле оказались весьма кстати — похоже, я вызывал у других злодеев доверие видом самодовольного преуспевающего демона благородного происхождения. Сочетание моего руководства и его гениальности начало приносить нам долгожданный успех — пусть и не совсем тот, о котором я мечтал. Жизнь, может, и не вполне налаживалась — но она продолжалась. Я начал снимать рекламные ролики и приказал своему пленнику сыграть роль в них, и он вымолил у меня право надеть на голову бумажный пакет, чтобы его не узнали люди из его прошлого. Со временем он перестал его снимать, и хотя у меня поначалу чесались руки сорвать дурацкую упаковочную бумагу с его лица, я сдержался и сделал вид, что мне без разницы, что он на себе носит — не хватало ещё дать ему ещё один повод для того, чтобы быть несчастным. Мне удалось однажды услышать, что как он говорит, что ему стыдно смотреть на себя в зеркало, а ещё — что пакет даёт ему некоторое призрачное ощущение приватности, потому что никто не видит выражения его лица, но я не знаю, имел ли он в виду меня под «никем», потому что к тому моменту нас уже стало больше, чем двое. Изначально нервный и чуть что впадающий в оцепенение, мой гений немного расслабился со временем, равно как и я — я стал отпускать его в город и стал доверять ему больше опасных материалов для работы; ему было также позволено вести свои самостоятельные исследования и создавать новые вещи по собственной инициативе. За каждым его промахом перестало следовать наказание. Он доказал свою верность достаточно, чтобы я мог позволить себе ослабить над ним контроль. Временами наша с ним жизнь напоминала мне семейную — по крайней мере, такую, какой она была в моей семье. Я стал позволять его творениям иногда заставать меня врасплох, больше не считая каждый случай неправильной работы чего-то покушением на мою особу. Однажды он сделал для меня — пусть он и изобрёл сказку о неудачном эксперименте, результат которого нельзя было продать — женщину, считающую меня сексуально привлекательным и в целом безнадёжно в меня влюблённую, не зная, что мне она совершенно не нужна. Использовав то же самое неоригинальное оправдание, он сделал для себя друга, чтобы чувствовать себя менее одиноким, и это в очередной раз напомнило мне о том, что у меня самого никогда не было шансов с ним подружиться. Пушистый зверь с добродушным нравом обнимал его и из шкуры вон лез, чтобы кому-нибудь пригодиться — и надо признать, временами (только временами) бывал довольно полезным, особенно как субъект, на котором можно было испытать что-то новенькое для нашего каталога. Эти два приобретения сделали нашу жизнь куда более беспорядочной и раздражающей, но я не решился их уничтожить, понимая, что убийство моего подарка или его личной жилетки могло сильно отразиться на нем и на его преданности мне. Я не хотел терять то, чего нам уже удалось достичь — а это было очень многое. Это было очень многое, и все же он не стал моим — моим до конца. Для него я остался хозяином, боссом, пугающей тенью за спиной, и только — и я всегда знал, что никогда не смогу приблизиться к нему сильнее. Я с достоинством играл свою роль, не позволяя себе вольностей. Его кисти в огнеупорных перчатках, его глаза за тёмными защитными очками, о выражении которых мне приходилось только догадываться, торчащие ключицы и линия позвоночника — все это оставалось при нем, спрятанное под одеждой и защитной экипировкой, и даже если мне временами удавалось выхватить глазом проблеск чего-то из этого, я не мог прикоснуться к нему — и не пытался этого сделать, опасаясь, что не сумею себя вовремя остановить. Я довольствовался проявлениями его преданности и иногда — восхищения, проскальзывающего сквозь механическую угодливость, которую он источал, принимая их с кажущейся холодностью и замирая от удовольствия изнутри. Удерживая себя на расстоянии, сходя с ума из-за обстоятельств, в которые я сам нас поставил, в которых я сам был виноват, разрываясь между желанием владеть и нежеланием ранить его ещё, ещё больше — захлёбываясь в ядовитой ненависти к себе каждый раз, когда я поднимал на него руку — я придумал кое-что, что, возможно, отчасти восстановит справедливость.

***

Проект «Бессмертие» — это задача, которую поставил перед моим гением, и я уверен, что он когда-нибудь справится. Бессмертие человеческого тела — задача не из простых, но из достоверных источников мне известно, что у неё есть решения. Пройдёт ещё много лет, прежде чем он придумает надёжный способ борьбы с деградацией тела, но он успеет — я это обеспечу. Со своей стороны, я позабочусь о бессмертии души. Общеизвестно, что демоны не умирают своей смертью. Существуют ритуалы — древние, не используемые никем уже целую вечность, позволяющие передать бессмертие одной души другой путём полной деконструкции первой. Для того, чтобы овладеть ими, чтобы сделать все правильно, потребуется много времени — но я справлюсь. Ещё никогда я не был так уверен, что с чем-то справлюсь. Я должен. Иногда, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что после того, как я прибыл в этот мир, мной завладел враждебный дух, перевернувший все внутри меня — так резко изменились все мои цели, все мои желания. Я никогда не думал, что моё призвание — это торговля. Я никогда не думал, что у меня будет семья, пусть и такая странная. Я никогда не думал, что человек станет смыслом моей жизни. Я никогда не думал, что буду планировать собственное уничтожение. Пройдёт ещё много лет, и может, он ещё разрешит мне заглянуть под пакет, прежде чем я освобожу его. Я надеюсь, что после моей смерти он останется гением, а я стану для него никем. И тогда наша история наконец закончится.