Eve's Child

Запись в дневнике Лунарии Редививы со слов главы ОКО, д.б.н. Бересклета: «…Да чёрт его знает, что из этой каиновой девчонки вышло. Двести раз проверяли же, ничего от меня не взяла, как есть ржавокровка. И так с ней мороки было, теперь ещё в соулмейты — да к нашей девочке, к дочери Евы! Вся в свою мать, глаза в пол, а проблем не оберешься».

Медленно тянущиеся, мерно падающие с потолка капли. Затхлый и стылый воздух, пропитанный пыльными, маслянистыми, мерзко стекающими вниз по горлу запахами подвала, горькими нотками крови. Цветущая по всему телу тупая, беспокойная боль. Как давно она уже здесь? Что она здесь так долго делала? Анемони всё никак не могла понять. Не могла вспомнить даже, как она здесь оказалась. Да и где это, здесь? Тёмно-зелёные обшарпанные стены казались знакомыми, и в то же время, она как будто никогда в них не была. Кушетка, на которой она лежала, почему-то была слишком мягкой. Анемони в ней буквально утопала. От такого места невольно ожидаешь жёсткости. Опять же, почему? Руки Анемони лежали по бокам, безвольные. Она попыталась их приподнять, но всё тщетно. Ватные, скованные мышцы не отвечали. Она не знала, зачем старается пошевелиться. Разве ей что-то угрожает? Разве ей куда-то нужно уйти? Разве в зелёных стенах есть кто-то ещё? Анемони напрягла память, но в образах — вспышках её мутных снов — распознала только тонкую шелковистую паутину. Её что, держит в плену огромный паук? Вот только паутина ведь липкая, не мягкая. И с чего она вообще взяла, что в плену? Ни руки, ни ноги не связаны. Анемони могла бы встать и уйти в любой момент, если бы захотела. Хотела ли она уйти? На кушетке ей было мягко и приятно лежать. Её тело, не считая боли в ребрах, было расслаблено, как во сне. В её голове царил сладкий серый туман. Анемони не была уверена в том, что ей нужно вставать. Она даже не была уверена, что её зовут Анемони. Воздух наполнил новый звук — едва различимое, ненавязчивое жужжание. Прямоугольный белый объект красной точкой таращился прямо на Анемони. Её УНДИНА. Но разве УНИДИНА не.? Что случилось с УНДИНОЙ? Что такое УНДИНА? Анемони медленно моргнула. Сомкнула глаза и тут же их раскрыла. Жужжание стихло и красная точка исчезла, как будто и не было. Иголка в правом запястье Анемони выскользнула из вены и упала на каменный пол, жалобно звякнув напоследок. Это большая игла, подумала Анемони. Очень длинная. Как она только выскользнула? — Ты вот задаёшь все эти вопросы, Немо, — шелковистая паутина (огромный паук?) копошилась у стола с инструментами. Как давно она там стоит? Когда она успела появиться? Была ли она здесь всегда? — Но ответы уже есть. В твоей голове. Бряцанье инструментов один о другой напомнило Анемони тот раз, когда она повредила коленку так сильно, что пришлось зашивать. В белоснежной комнате, в безукоризненно-белом халате врач стоял у стола из белого пластика и — как он только не свихнулся — искал в молочно-белом лотке иглу. Луна всё это время сидела рядом, на белом стуле со спинкой и держала её за руку. На белом платье Луны было немного красных пятен. В дороге она прижимала к коленке Анемони лёд и измазалась. Руки, она, конечно же, вымыла, а вот платье так и не отстиралось… Плеск воды выдернул Анемони из воспоминаний. Шелковистая паутина — нет, должно быть, это и есть Луна, только взрослая — сполоснула руки в ржавой раковине и стряхнула капли воды на пол. — Надеюсь, ты этим всем наслаждаешься, — сказала Луна. Она уже присела на краешек кушетки, ничуть в неё не провалившись, и поигрывала лезвием в руках. В тусклом подвальном свете лезвие не отбрасывало бликов, равно как и мёртвые, лишенные отблесков, лиловые глаза Луны. — Я очень стараюсь соответствовать. Задала же ты мне задачку. Анемони дёрнулась. Её вдруг пронзила кричащая боль от тысячи тонких порезов по всему телу; опустив взгляд на руки, она не нашла ни одного места, на котором не запеклась бы кровь. Её пальцы были переломаны, ногтей недоставало, в кисти въелись следы от верёвок, а кожа вся была в синяках и ранах. Боль пришла отрезвляющим звоночком — она тут уже так давно, что не помнит, это Луна притащила её сюда, а не связана Анемони только потому, что в этом не было никакого смысла. Анемони не могла закричать, вместо звуков из её рта выплёскивалось лишь кровавое бульканье; не могла пошевелиться, её истерзанное тело не слушалось. Анемони были подвластны только её губы и глаза: когда она перевела взгляд на Луну, то оледенела. Луна игриво водила тыльной стороной ножа по её горлу. — Чего смотришь так грустно, Немо? — Луна сладко улыбнулась. — Я только разогреваюсь. Анемони подскочила на мягком, топящем в себе матрасе, короткими вдохами прогоняя кошмар из памяти. Она рывком поднесла свои руки к лицу, скривилась от боли в рёбрах, но кожа перед её глазами была чиста. Пальцы стягивала лента целителя, скрадывающая царапины и порезы, её липкое присутствие ощущалось по всему телу. Но, вопреки кошмарам, ни единого чужого следа. Все ногти на месте. Никакой крови. Никаких надписей на ладонях. Она опустила руки, ощупывая тяжёлое, тёплое одеяло. Это была лишь ночная жуть. Страх отступил, и теперь, вместо крови, стучащей в ушах, Анемони услышала приглушённое чирикание, шелест занавесок, ощутила лёгкое дуновение ветра, солнечный свет на обнаженной коже. Спокойствие казалось почти нереальным, похожим на дурной сон больше, чем любое прежнее видение. Анемони крепко зажмурилась, ущипнула себя, открыла глаза — картинка не исчезла. Тогда она огляделась. Маленькая спальня: кровать в углу, рядом с окном, письменный стол, книжный шкаф и низенький комод для одежды, над ним висело круглое зеркало. В изголовье кровати — стул, небрежно повёрнутый к двери, как будто кто-то с него быстро сорвался, чтобы уйти. Анемони осторожно спустила ноги с кровати. Комната в персиково-золотистых тонах изо всех сил кричала о том, какая она тёплая, приятная и безопасная, однако Анемони не собиралась совершать ошибку, доверившись показной гостеприимности. Она встала, опираясь о стену и постояла немного, пока не прошло головокружение. На ней была шёлковая ночная рубашка без рукавов, спускавшаяся до колен, и больше ничего, кроме ужасного количества ленты целителя на руках и ногах. Всё будет в порядке — сломанные рёбра срастутся, а царапины быстро заживут, нужно только выбраться. В каждом сантиметре комнаты чувствовалась Луна, в каждой детали, старающейся расслабить, усыпить бдительность, начиная с мягкой постели, заканчивая золотыми полосками на обоях. Но Луна не стоила доверия и не стоила того, чтобы остаться в кровати и подождать, пока она вернётся, нет, решила Анемони, это знак судьбы, что ей повезло очнуться в отсутствие Луны. Ей нужно было только выбраться, найти телефон, может быть, или достучаться соседей. Простые люди не распознают в неё ржавокровку с первого взгляда. Если она притворится ребёнком Евы, они ей помогут, нужно только выбраться. Оконная защёлка не поддалась бессильным пальцам, а в форточку Анемони бы не вылезла — не под неё размер. Она облизнула губы, взглянув на дверь. Тихонько, как мышка, она выскользнула в коридор, молясь, чтобы не скрипнули петли. В коридоре было темно — слева он продолжался и держал ещё три двери и окно, пропускавшее слабый свет, в конце. Справа он открывался огромным проёмом в другую комнату. Анемони прижалась к стене и прислушалась: в комнате редко бренчали посудой. Сердце забилось быстрее — она была не одна, и это всё усложняло. Анемони глубоко вдохнула. Пусть руки плохо её слушались, немного везения и один хороший удар принесли бы ей спасение. Она быстро и бесшумно проверила в других комнатах: заглянула в хозяйскую спальню и ванную, но ничего подходящего там не нашла. Только в дальней, у окна, похожей на кабинет комнате, у камина Анемони заметила оружие — кочергу с закрученной рукоятью, висевшую на сервитере рядом с метелкой и совком. Она проскользнула внутрь, не закрыв за собой дверь. Звуки её шагов здесь заглушал ковёр, так что она ускорила шаг, но протянула руку за кочергой медленно, будто боялась, что литой металл оставит ожог, тут же её выдав. Но вот её дрожащие пальцы дотронулись до холодной, рельефной рукояти, и, сгорев на мгновение, Анемони обнаружила, что ничего не произошло. С трепетной аккуратностью она начала снимать кочергу, приподняв, чтобы кольцо не скрежетало о длинный крюк. Резкий звук кофемолки заставил её вздрогнуть от ужаса; кольцо кочерги стукнулось металл о металл, издавая гудящий, вибрирующий звон. Анемони в панике приложила руку к кочерге, в отчаянной попытке его загасить, и замерла, всем телом прислушиваясь к визгу перемалываемых кофейных зёрен. Когда он прекратился, Анемони ещё несколько минут провела, не шелохнувшись, как восковая фигура, пока не убедилась, что к комнате не приближаются шаги. Только тогда она сняла с крюка кочергу, прижала её к груди и пробралась из комнаты обратно в коридор, лёгкими и скорыми шагами приблизившись к углу проёма, прильнула к стене и закрыла глаза, успокаивая себя. Она старалась не издавать ни звука, и ей думалось, что одно только барабанящее в грудной клетке сердце могло её выдать. Анемони слушала скрип сидения, звякание чашки о блюдце, шелест бумажных страниц. Ей казалось, что, если она достаточно сконцентрируется, то услышит чужое дыхание. Она думала, как ей выйти — закричать, чтобы напугать Луну? Или тихо, пригнувшись, чтобы она заметила, как можно позже? Ей нужно было всё ещё раз хорошо обдумать. Может быть, одним глазком посмотреть, что там, в большой комнате за проёмом. Припав к полу, она смогла бы проползти какую-то часть пути, если бы его преграждал диван или стол. — Хватит дурачиться, Немо, — голос Луны острой иглой прошил её от макушки до кончиков пальцев. — Пока играешь в шпионку, твой кофе остывает. Анемони чуть не выронила кочергу себе на ноги — здорово бы Луна тогда повеселилась — но и выходить из тени не торопилась. Она решила оставить своё оружие здесь, у стены. Теперь, когда элемент неожиданности утерян, кочерга была бесполезна, Луна её без труда отберёт и оставит вне досягаемости. Лучше, если кочерга останется здесь, так она, возможно, пригодится позже, скрытая от чужих глаз. Анемони присела и положила её на пол. Поднявшись, она постояла у стены ещё немного, унимая боль и головокружение, и, не испытывая больше терпения Луны, вышла на свет, в большую комнату. Там и правда был диван. Большой, серый, длинный, окружавший кофейный столик из стекла. Анемони провела по бархатистому ворсу рукой, для храбрости и опоры. Диван стоял на белом ковре, приятно щекотавшем пальцы на ногах. А за границей ковра — небольшой кухонный островок, с белыми лампами над ним, двумя стульями рядом и Луной с противоположной стороны. Они встретились взглядами и Анемони удивилась, различив на лице Луны улыбку. Чему она радуется? В происходящем нет ничего весёлого. Ничего, стоящего улыбки. Анемони короткими шажками приближалась к островку, а её желудок облизывали огоньки страха. Она чувствовала себя добычей, завороженно плетущейся навстречу гибели, бабочкой, которая вот-вот коснётся паутины, но и оставаться на месте не могла. — Я не кусаюсь, — подбодрила её Луна, будто прочитав её мысли. — Если бы мне нужно было тебя убить, ты уже была бы мертва. Просто сядь на стул, и мы поговорим, хотя, конечно, твой вид, — она демонстративно оглядела Анемони с ног до головы, — предполагает разговоры в другой плоскости. Анемони вспыхнула, как цветущее маковое поле. Частью от ярости, частью от любви, притаившейся в уголке её сердца и пронесенной сквозь годы. Она злилась на Луну за её зверские поступки, она злилась на Луну за её наглость и бесстыдство, но в то же время у Анемони коленки подгибались от голоса Луны, от её манеры речи, словно ничуть не изменившейся с их последней встречи, от того, как солнечный свет падал на её волосы, озаряя их ангельским ореолом, от её пронзительного взгляда. Луна провела десять лет за решеткой, но выглядела так, будто вернулась из затянувшегося отпуска. Очаровательная, превосходная, изящная. Анемони чувствовала себя гораздо хуже, и дело было даже не в её внешности — да, она взрослела иначе, чем дети Евы, стремительнее и куда заметнее — дело было в том, что десять лет её несчастных попыток обустроить свою жизнь привели её в никуда. Луна, даже не стараясь, могла бы завтра же соблазнить премьер-министра и стать Первой Леди. Может быть, через пару лет она бы проникла через него в политику, а затем избавилась бы и начала бы править, как ей и положено. Она родилась королевой. Королевой и умрёт. Анемони родилась изгоем. О своей смерти она думать не хотела, тем более, когда эта смерть улыбалась прямо напротив неё. Она села на стул; Луна тут же придвинула к ней чашку кофе. Пахло чудесно, и, проглотив аромат, Анемони почувствовала жуткий голод. — Четыре дня, — сказала Луна. Анемони вздрогнула, отвлекаясь от чашки. — Сначала нам пришлось отвезти тебя в госпиталь. Ларри до сих пор в шоке. Ты не дождалась конца шутки. Ты — сумасшедшая. Зачем было выпрыгивать? — Я… спасала свою жизнь, — Анемони покачала головой. Луна не дала ей даже минутки подумать, сразу же напала. — Шутки? Нет, Луна, у тебя не получится вывернуть это в свою сторону. Ты что-то сделала с Конвалларией, а затем начала меня пугать. Думаешь, это шутка? Не смешно. — Твой страх делает тебе хуже. Пей кофе, — Луна улыбнулась одной из своих очаровательно-снисходительных королевских улыбок. — И поешь. Худоба придаёт тебе нездоровый вид. Подумай своей чудесной головой. Что бы я успела сделать с Конвалларией? Ты отвернулась лишь на мгновение. Она просто притворилась. Подыграла мне. Она в порядке, если тебя это волнует. Помогла мне перенести тебя обратно в машину. Мы обязательно ей позвоним. Позже. — Чего ты хочешь? — Анемони взялась за ручку чашки. В хлебной корзиночке рядом лежали сырные круассаны. Если до этого голод скромничал, теперь он проедал дырку в её желудке наравне со страхом. — Поговорить. Видишь ли, в моей жизни произошло счастливое событие — О.К.О. позволило снова видеться с тобой, — она провела пальцем по ободку своей чашки. — Серьёзно, поешь. Если бы мне нужно было тебя отравить, я бы не позволила тебе выйти из комнаты в первую очередь. Под пристальным взглядом Луны, Анемони неохотно оторвала кусочек от круассана, положила его в рот и начала жевать. Вкус был божественный и она, больше ведомая голодом, чем желанием, почти не заметила, как уничтожила весь круассан, позорно хлюпая кофе. — Вот, хорошая девочка, — Луна сощурилась, как довольная львица. — Я не знала, как ты на это отреагируешь, поэтому написала на своей руке простое сообщение. Ты вылетела из квартиры раньше, чем я успела настроить бинокль. — Так ты всё-таки была в доме напротив, — выдохнула Анемони. — Я это почувствовала. — Мы соулмейты, — кивнула Луна. — Но своими поступками ты дала мне понять, что просто поговорить с тобой у меня не получится. — Это было ужасное сообщение. — Это было обычное сообщение, — Луна фыркнула. — «Соскучилась по мне?» Что в этом угрожающего? Ты могла бы написать «да» или «иди к чёрту», но вместо этого собрала вещи и бросилась в бега, как будто я пообещала убить тебя и всех твоих близких. Я настолько ужасна в твоих глазах? — она сглотнула. — Нет, не отвечай. Это очевидно. Повисло молчание. Луна не решалась продолжать, а Анемони не могла придумать, что ей ответить. Сказать, что она видела Луну, как свой худший кошмар? Боялась её до смерти с того самого момента, как вонзила иглу в её шею? Нельзя такое сказать тому, кого одинаково любишь и ненавидишь. Лучше не станет. К тому же, это правда только наполовину. До того, как Луна вновь появилась в её жизни, Анемони мало о ней думала, стремилась забыть и выгнать из головы. Из сердца. Анемони заглушала старые чувства и искала новые. Луна сделала ужасные, непростительные вещи и гордилась ими. Она могла сделать ужасные вещи с Анемони. Как ещё Анемони было отнестись к сообщению Луны? — Я боялась, что ты выбралась из тюрьмы, чтобы мне отомстить, — сказав, как есть, Анемони поставила чашку на блюдце. Она поела и почувствовала себя немного свободнее. Приятная заполненность в желудке успокаивала нервы. Анемони где-то читала, что невозможно одновременно есть и паниковать. Похоже, это и вправду работало. Знала ли об этом Луна? — Да? Что ж, в этом есть логика. В каком-то смысле ты права, — Луна в раздумьях приложила большой палец к губам. — Первое время я действительно на тебя злилась. Предавая меня, ты предала саму себя, понимаешь? Я тебя не понимала. Ты не только разбила мне сердце, ты сломала мне мозг. Взорвала. Буквально. У меня не выходило осмыслить твоё предательство, и я была в ярости. Мне хотелось тебя уничтожить, как всё, чего я не могу понять. Задушить, выпотрошить. Я была очень, очень зла. Ты была всей моей жизнью. Ты всё испортила. Луна облизнула губы. Старая ярость в её голосе была такой настоящей, такой искренней, что Анемони боялась пошевелиться — вдруг она сгорит, пропадёт без следа в этой злобе? Но Луна продолжила говорить, а языков пламени, готовых спалить Анемони дотла, так и не появилось. — Позже, всё изменилось. Я решила, раз ты настолько меня ненавидишь, ты оставишь меня мучительно умирать, пока моя кожа превращалась бы в пластины. Подумала, ты решишь, что я этого заслуживаю. Но каждый месяц я получала твою кровь. Все эти десять лет. Для тебя это должно было быть непросто — заставить их переправлять мне свою кровь. Так ведь? Первое время я с ужасом ждала отложенной смерти, которая наступит, когда тебе надоест. Когда ты забудешь, решишь, что моя жизнь не имеет значения. Но ты продолжала, и я задумалась, почему ты это делаешь? Зачем тебе оставлять меня в живых? Возможно, чтобы продлить мои страдания? Держать меня в постоянном страхе? Но это не в твоём духе. Ты — не коварная. Ты — не злая. Тогда я поняла, — Луна постучала пальцем по столу, — ты просто не хочешь, чтобы я умирала. Я была тебе не безразлична, и ты спасала меня каждый месяц все эти десять лет. И тогда я поняла, что ты никогда по-настоящему меня не предавала. Может быть, слишком поздно, но я это поняла. Всё встало на свои места. Я наконец-то собрала по кусочкам то, что ты сделала с моим разумом. И я ждала встречи с тобой. Чтобы удостовериться. Зачем ты это делала? Зачем ты меня спасала? — Честно говоря, я никогда об этом не задумывалась, — сказала Анемони, и это было правдой. Даже встречаясь с Леном, она не забывала. Она не задумывалась об этом и не задумывалась о том, чтобы прекратить. Анемони просто делала, и, если по-настоящему зарыться в размышления, сквозь свою кровь она позволила Луне остаться рядом с собой. Даже в страхе, даже проклиная Луну, Анемони сожгла много мостов и обрезала много связей, кроме одной, самой мощной, той, которая делала их соулмейтами. Почему? Анемони не задавала себе таких вопросов. В них не было необходимости. Наверное, это было то, что называлось «вечной любовью». То, что проносишь через боль, через страх и через ненависть. — Прости меня, — Луна опустила взгляд. — За всё. Я ошибалась. Я думала, что ты всё испортила, но на самом деле, это я была той, кто совершал ошибки. Я ошибалась, когда думала, что смогу насильно вырвать для тебя нормальную жизнь. И ошибалась, когда думала, что единственным способом поговорить с тобой будет, отправив тебе это дурацкое сообщение. Прости меня, Немо. Вот сообщение, которое я должна была отправить. Прости меня. Анемони посмотрела на Луну — так много в этой женщине было страдания и покорности, что Анемони не сразу узнала ту, кто когда-то торжествовал над смертями других людей. Она ущипнула себя, чтобы выйти из этого странного сна, в котором Луна сказала так много слов, так много, сколько никогда в жизни не говорила. Таких слов, которых Луна будто бы никогда и не знала. Анемони покачала головой. В ней боролось два чувства: старая тоска по Луне и старый страх перед Луной. Это воссоединение началось с того, что Анемони бежала, сражаясь за свою жизнь и закончилось тем, что её жизни ничего не угрожало с самого первого сообщения. Луна вновь ошеломляла её, совершала поступки, которых от Луны не ждёшь. Анемони запуталась в её словах — как бабочка, коснувшаяся паутины, и увязшая, неспособная выбраться. Она не знала, что ей делать дальше. Что ей делать с Луной? Все её слова служили одной цели — показать, как сильно Луна изменилась. Показать, будто Луна нашла правильный путь и была готова искупить свои ошибки. Но это были только слова. Наивно полагать, что Луна не правила словами так же, как слабыми людьми. Анемони переступила через свою наивность слишком давно, чтобы поверить Луне на слово. Ей нужно было больше, чем слова. — Я… я не знаю, могу ли я тебе верить, — спустя долгие минуты, выдохнула Анемони. — Я не знаю, изменилась ли ты достаточно, чтобы я могла тебе поверить. Тебя не было рядом десять лет, и я… я научилась жить без тебя, Луна. Я изменилась. Я даже находила себе партнёра, — лицо Луны на мгновение исказилось, но она быстро взяла себя в руки. — И я была с ним счастлива. Не так, как с тобой, но счастлива. Он заботился обо мне, пока тебя не было, потому что тебя не было. А не было тебя потому, что ты совершила ужасную ошибку, и я не уверена, не совершишь ли ты её ещё раз. Я действительно тебя любила… может быть, до сих пор… до сих пор тебя люблю. И если обрету тебя снова, то не захочу ещё раз тебя потерять. Но я не могу решить, понимаешь? Я как устоявшиеся весы. Ты всегда была для меня загадкой, и загадка для меня в том, что ты нашла меня и испугала, а теперь говоришь, что тебе жаль… Если бы только что-то могло наклонить мои весы… Если бы только я могла по-настоящему тебя узнать, не ту тебя, какую ты показываешь мне и всем, а настоящую тебя, ту, кто решила убивать ради меня, кто работала на О.К.О. ради меня, ту, кто пришла со словами извинения ради меня. Если бы я могла тебя понять, что тобой движет, как ты видишь мир вокруг себя, может быть… может быть боль бы ушла, Луна. Может быть, я смогла бы тебя простить. Анемони чувствовала на щеках незваные слёзы, но она всё говорила, и говорила, и говорила. Когда у неё кончились слова, она увидела слёзы в глазах Луны. Та вытерла глаза тыльной стороной ладони и положила руки перед собой, сцепив пальцы. — Что если… я расскажу тебе всё с самого начала? Анемони кивнула. — Тогда слушай очень внимательно.