Искажение

      А я бегу. Кожа на лице и оголённых плечах начинает болеть, точно рвётся от бьющего по ней острого ветра, бьющего хлёстко, дыханием рваным, режущим. Тупые лезвия, крошки стекла и ломаные иглы — призрачные и ненастоящие. Они летят в меня со всех сторон, и я их чувствую. Я одна. Для меня они реальны. Корят, судят, хотят забить насмерть.       Скорая проезжает мимо, жёлтой вспышкой в свете придорожных фонарей воет за моей спиной и не стихает. Я буду бежать быстрее. Дальше — тише. На ногах брызги грязи, на коленях и ладонях её тонны.       Сегодня — полыхавшие пожаром губы и глянец жидкого рубина на дне бокала в полутьме и вспышках синего, завтра — содранные в кровь ноги и бордовые отметины-полумесяцы от ногтей на кистях и ладонях.       Куда? Сколько? Обглоданные октябрём кусты, безликие, искорёженные, как в агонии; серые столбы, заляпанные и блеклые. Позади метров двести, взглядом цепляюсь за светлеющую под лужами и потёками воды разметку-полосу. Бегу, иду, любовь моя. Твоя голова приложилась виском к асфальту, ты сама — прикована к сидению ремнями. Ты прекрасна, как всегда. Прекрасна даже сейчас. Я бы целовала твои губы, держала руки, да только вместо этого прижимаюсь лицом к асфальту, целую воду и пустоту, задыхаюсь.       Ты жива, но мне зачтётся. Тебя спасут те, кто приехал раньше, чем я успела раствориться в густом бархате ночи. В больницу. Тащите меня тоже, давайте, тащите за ней! А я буду упираться коленями в асфальт, — они и так уже грязны, рвать ткань носилок и белые халаты, железные двери царапать ногтями. Проткнуть бы ими колёса, но ты жива. Спасайте и меня!       Сплю по дороге, сплю на кушетке в коридоре. Мимо провезли кого-то мёртвого под простынёй. Я махала ему вслед, желала счастья. Богиня с массивными туфлями в левой руке.       Бетонный пол — холодный, через пропитанные грязной водой колготки точно примерзает к ступням. Как по льду, бегу по нему туда, откуда доносится приборный писк. Туда, откуда тянет горелым и жирно воняет чем-то химозным. Быстрее.       Гашу свет, и выключатель преступно-громким щелчком хочет выдать меня. Нет, я не уйду, и пускай будут волочить за руки отсюда. Я уже здесь. Ты — ещё здесь. Нащупываю шатающийся перекошенный стул в темноте.       — Наконец-то. Я думала, он будет светить всю ночь.       Зажмуриваю глаза до боли и до звона в ушах стискиваю зубы, только бы не слышать рваное хрипение твоих лёгких. Воздух в палате такой чистый. Он пахнет сном и покоем, ядовитым ароматом лекарств, которые тебе не помогут.       — Никогда не замечала, что ночью дышится так легко. Закрываю глаза и представляю, что лежу в гамаке под звёздным небом. И не могу насмотреться. Но ты можешь выйти. Ты успеешь, ты всегда успеваешь.       Пожалуйста, не говори! Я всё равно не слушаю. Ты ничего не можешь знать.       И я не знаю, что чувствуешь ты под паутиной проводов, стальных прутов и гипса. Спокойна и красива. Это месть за жизнь, что не получила женщина, которую ты не любила и не могла полюбить.       Сидя на краю стула с распахнутыми во мрак глазами, чувствую, что моё тело охватывает озноб. Корка льда. Трясёт. Я могла бы светиться в темноте от странного возбуждения, одержимости, щекочущей нервы. Так хорошо и так страшно. Ты умираешь. Ты тоже в восторге, да?       Неотрывно слежу за монотонным миганием огоньков. Они единственные дают знать о том, что живы твоё сердцебиение и дыхание. Я слежу и точно жду чего-то от них. Мои руки на коленях ладонями вверх. Теперь они чисты, но замараны ещё больше кровью, о которой знаю только я, и слёзы, капающие сверху, до костей сжигали бы мою плоть, но даже тогда не смогли бы очистить её искуплением. Смотрю на них и с хрустом сгибаю пальцы, впиваясь в кожу ногтями.       Ты всегда и во всём была лучше меня. И даже самые гадкие поступки и слова не уродовали тебя, а лишь распускались шипастыми розами в твоих волосах, дополняя венок из светлых и карамельно-красивых. Ты видела больше, чем я, знала больше, чем я, жила и светила ярче многих, но никогда не смотрела ни на кого сверху вниз. Была нежнее меня и теплее, чем самое мягкое августовское солнце, прощала мне всё, но никогда не говорила правду. Ты… Ты.       Я вырвала какие-то провода и ушла.       Ночью соседняя палата взорвалась от звуков. Бормотали что-то врачи, их слова забивал визгливый женский голос, такой противный, что хотелось его хозяйке разорвать глотку, только бы заткнулась. Мониторы пищали, а ты утонула в незыблемом молчании. Треск в предвкушении всполохов огоньков твоего сердца. Удары схлынули, как волна. И снова писк ровной лентой тянет изолинию* в бесконечность. Утих. Дёрнулась нить твоей жизни из моих рук, выскользнула, запачканная засохшей кровью. Струпьями засохшей крови покрыта и моя душа.       Это я подрезала тормозные шланги в твоей машине.

***

      Разглядываю синие блики, играющие на ровных гранях стакана в полумраке какого-то кафе или клуба. Не важно. Янтарный глянец на дне неспокоен от моей подрагивающей руки. Стакан тяжелеет, скользит по пальцам и вырывается вниз, где его встречает изломанный черными полосами танцев пол. Прямые грани превращаются в крошку, превращаются в ничто, мерцают ядовито-синим до тошноты. Мои каблуки хрустят по ним, чтобы звук шагов застыл вдали от разбитого нарочно, но так опрометчиво и бездумно. Бессмысленно.       Холодный воздух. Иду на ощупь, движения не чувствую, не чувствую своего тела — разведённая спиртом дешёвая выпивка новокаином заполнила вены. Слышу стук шагов — значит, иду. Прозревшая и слепая в глухом свете фонарей.       Мне кажется, что в квартире с каждым днём становится теснее. В ней начинает пахнуть жженой резиной и горелой плотью. Не могу избавиться от этого запаха ничем и никак. Я задыхаюсь…