Where are the keys hidden to the starry sky?

      Он не понимал, что так тянуло его раз за разом в сторону торгового квартала. А потом он наткнулся на кофейню цвета болотного дерева и блеска глянцевых квадратов. Одна из многих, приютившаяся на окраине, она влекла запахом свежемолотого зерна, маффинов и капкейков. Два года он наскакивал носками на порог, терся, мялся, протаскивал свою душу внутрь, смотрел на оживленную пустоту и брал всегда одно и то же. Одна и та же горечь. Он чувствовал, как мимо него проносится девушка в платье американо или клерк на карамельной подошве. А в прошлый раз это была группа школьниц с ванильными рюкзаками и шоколадно-пенными браслетами–бантами. За два прошедших года он не запомнил ни единого лица, только очертания запахов.       Огибая мяту и шоколад, Недзуми скользит по полу, проскакивает под рукой двойного эспрессо и вырывается на пустынность воскресного квартала, прошелестев стеклянными дверьми. На улицах полуденность и хозяйничает не сезонно холодный ветер, что по-детски шаловлив и любит касаться тёплых тел. Недзуми передёргивает плечами и прижимает стынущие пальцы к разгорячённой горькости, сильнее утянув шарф. Прикладывается губами и морщится, жидкость неприятно ударяется о дно желудка, портя любимый вкус. Стальной взгляд проходится по полутёмным вывескам и стёклам, ищет, где бы недорого купить перекуса. Хоть торговый квартал и славился низкими ценами, только было это по меркам города и цены оставались высокими. Ему в ближайшем кафе и на тарелку супа денег не хватит, а ошиваться по порогам, так ещё больше оголодать.       Недзуми делает глоток, смотря на здание напротив. Двухэтажное, бежевое. Ничего примечательного. Но есть в нём что-то иное, что отличает его от прочих. Небольшая вывеска, что слишком трясётся от местного ветра, и надпись на стекле "Пекарня Каран". Выглядит не очень дорого, может там, что есть на его кошелёк.       Перебегая дорогу, он оставляет дымчатую тень серости. Толкает дверь и останавливается в распахнутом проёме. На него ураганом высыпается мука, вишня, тепло, что сбивают с ног, но Недзуми держится, втискиваясь между косяком и ароматами. Графит движется от стеллажа к стеллажу, не зная на чём остановиться, и приходится сглотнуть от обилия оседающих на носу запахов. Слева, под большим окном, всё пропиталось сахаром и патокой, а возле входа, по правую сторону, усыпано специями и пряностями, что движение — слетит пылью — расчихаешься, а прямо — стол, что тот же прилавок, и приставленный к нему стеллаж, только для багетов–буханок. И, кажется, будто умелый дирижёр здесь правит.       — Ауч, — слышится глухой удар. Недзуми вздрагивает, напрягаясь и прислушиваясь, оборачивается и застывает. Из-под столешницы кассы появляется фарфоровая статуэтка. Юноша с волосами цвета зимних гор и Рождества, белоснежной кожей, а глаза его, что смотрят сквозь, полны вишни из смородинного варенья, на щеке след–полоса, будто кто-то зацепил пальцем, измазанном в банке малинового.       — Эм, здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь? — статуэтка клонит голову, с кончиков волос срывается сахарная пудра, стряхиваясь и опадая за прилавок. Сахарный Принц оказывается рядом, а за ним тянется сверкающий шлейф. Недзуми оглядывается его и понимает: принц всё же променял дворец на беспризорность улиц. Одет он в тростник и ваниль, залит карамелью. Ваше Высочество, где же ваши камзол, лакей да стража? Почему вырядились в слуговские лохмотья? Ваше Высочество, возвращайтесь в свой дворец, не портьте глину и грязь улиц своим светом и блеском. Принцам не предстало растрачивать белила на челядь.       — Мне бы недорогой перекус на бегу, — Недзуми видит, как секундно кривится лицо статуэтки, как она шепчет сквозь зубы себе: "Это вам не забегаловка, чтобы перекус. Это искусство". Как статуэтка расцветает розовой улыбкой на губах, как запускается в ней механизм, и скачет она по магазину, не страшась переломать свои фарфорво-принцьи ножки.       Манит, чтоб провести по своему королевству, вертится да вьётся, говоря какие-то названия, колыхает запахи, перетягивая на себя. Цепляется Принц за лаванду, что оплетается круг левой брючины, кардамон и кунжут закатываются в рукава, гремя в локтях. А у стеллажа со сладкими выворачивается на него ведро клубники–голубики, сыплется изюм да орехи за шиворот, поверх заливается шоколадным сиропом. Недзуми на всё отнекивается, говорит, ему чего-нибудь к кофе, чтоб вкусно–дёшево. Статуэтка, продолжая улыбаться, отряхивает по-собачьи запахи, чистит рукава, путается в лавандовых цветах. Распрямляется, стеклянно смотрит, срывается, маша руками, мол, не уходи никуда, сейчас вернусь, да бежит за прилавок, за вельдепеш, появляется через полминуты. С подносом в руках. Ставится он на стол, будто трофей битвенный. Принц горд собой, выпячивает грудь, задирает подбородок, смотри, мол, какой я молодец, нашёл.       — Вот. Я вспомнил, что у нас есть ещё кое-что, — Принц взмахивает рукой, заставляя балаган угомониться, будто окружение цирк, а статуэтка хрупкого фарфора — укротитель дичи, что на деле только ароматы. И ощущает Недзуми, как после принцевых команд дышать становится легче, что не чешется больше нос от их обилия. Чувствуется теперь только подносов запах. Недзуми не замечает, как кошкой корицина терпкость и сладость цепляются за шарф, оставляют метки–зацепки, рвут кожу куртки и, обустроив своё гнездо, сворачиваются на его плечах. Он присматривается к неостывшему из духовки, к необычно свёрнутому, силясь признать, что такого притащил Принц. Но слоистая ткань не желает распутываться, удерживая причудливо отогнутый край золотистых складок.       — Булочки с корицей. Это вам подойдёт? — статуэтка смотрит сквозь сахар волос, а голос её твёрд и с усталой издёвкой. Прирученные коты, что рассыпались по всему залу, заинтересованно поглядывают на хозяина и пришельца со своих укрытий. Только рыжий палёныш, что выполз из чужого да своего мира, все цепляется за кожу–волосы–ткани, что Недзуми не остаётся кроме как прогнуться под наглеца и согласиться. — Правда? Отлично, я-то уж думал, что придётся оставить вас голодным.       Сахарный Принц искрится, всё крутится–вертится да подгибает свои фарфоровые ножки. Принцу неймется, ему нужно двигаться, чтобы круг за кругом покрываться новыми запахами, наслаивать их, завалив макушку, до чесотки в руках, скинуть всё. И по новой. Вновь и вновь. Кот на плече Недзуми елозит, тянет волосы, беспокойно чихает от невозможного смешения ароматов, хочет соскользнуть. Но паршивца цепляют за ухо, проводят по позвонкам и тот затягивает колыбельную на своём мурчащем, обмотав шею Недзуми карамельным–распушистым с примесью мака. Принц прекращает вертеться и бьёт каблуками под родным прилавком, пальцы скользят по воздуху, играя надуманную сонату. Недзуми уж кажется, что слышится та самая, восьмая, что Баха и Мендельсона, только вот кот забирается лапой под шарф, мягко исследуя сонную и выше, за ухо, и, раскрывая иглы, опускается до плеча.       — С вас четыре с половиной за пару идеальных булочек с корицей, — Недзуми кривится, тянется к кошельку, кот всё глубже утопает когтями в руке.       — Вы сегодня первый посетитель, и в честь этого я хочу сделать вам скидку в полцены, — Недзуми недоумённо застывает, глупо пялясь на Принца.       — Спасибо, но нет, — резко, отрезающе. Только кот всё целится иглами в руку, что Недзуми шипит на него, тот притихает, да лапа, верно, лежит на драном плече. — Я в состоянии заплатить полную стоимость, — к чему-то прибавлено тише.       — Но я уже выбил чек на два пятьдесят, — Принц хмурит сахарные брови, застилает вишню, ну та, что на деле смородина, той же пудрой. Недзуми жмёт зубы, прикусывает язык да щёки, бегает взглядом, лишь бы не на Принца.       — Хорошо-хорошо, только перестань делать такое лицо, — по нервам прокатывается острое лезвие нетерпенья, они разлетаются как дешёвые резинки, а дома вновь в руки паяльник и клеить разрывы. Их только клеить, шить нити нитками уж увольте, а вязать, не уместятся в коробке.       А Принц и доволен, снова вьётся–крутится, перемешивая, до чего дотягивает оседающая пудра. Щенки расчихались да попрятались под стол к мурчащим–рычащим, что растянули до ушей, подыгрывая симфонию для ритуального танца фарфора. Недзуми бросает деньги на прилавок, хватает булочки, обёрнутые в шоколадную бумагу, торопится к выходу из этого Сахарного королевства. А кот тянет, тормозит, оборачивает нос карамельным хлороформом. Недзуми открывает дверь, в штанины вцепились зубами, молодыми да ломкими, вишнёвые щенки, что трусят незнакомцев, цветы лаванды, обёрнутые вкруг колен, только зубы слишком мягки, а стебли не прочны.       Переступая порог, он чувствует, как кот царапает невидимый грифель стены, задевает чувствительную кожу затылка, рвёт клок волос. Дверь скрипит к закрытию, и хочется обернуться, да вдруг как с Эвридикой? И свет Сахарного Принца, и карамельный кот, и вишнёвые щенки, и всяпрився сказка–пекарня лишь сон, и проснётся он в ободранных стенах, где сыро, темно и всем плевать–плевать, что будет с ним. Но звон колокольчика обрывается, а лёгкие устелены карамелью, что дышать только сладостью, штанины измяты клыками, а обратный путь отмечен золотистыми следами. Реальность возвращается на место, когда ладонь обжигает дно пакета.

***

      Сион глядит на захлопнутую дверь, смеётся шально, хлопает в ладоши да вальсирует квадратом вокруг стола. Он заскакивает на стол, теснит поднос да гонит котов к разобиженным щенкам. Карамельный Паршивец фырчит, ходит кругами, перемазывает ваниль собой. Сиону не до погрома в магазине, он жуёт свою прибыль, следя за Мышиным Королём. А тот трясётся–кроется, будто только совершил нечто постыдное, а люди всевидящи. Было б им дело до разжалованных королей, они волнуются лишь за тряпичных кукол, что давно исколоты ведьмами–шаманками. Король ведёт носом, прижимает пакет к себе, выуживая булочку, надкусывает, глотает кофе. А Сион и подмечает, что кофе дорогой, из того самого дубово–зеленого, что панорамно да угловато–стеклянно. Он там был раз, но что принцу, правящему живыми сахарами, гвоздичными портретами да прочей сказкой, делать там, где кексы и маффины копированы, а кофе десяток заученных действий. Потому и жёг посуду, варился, ходил бинтованным, но выучился–исправился.       Теперь вот думает, как приворожить Мышиного Короля, да так чтоб неповадно было пить дорогущее пойло из стекла и фальши. Сион дует щёки, мнёт золотистое тесто, поглядывая косо на выскальзывающего из виду Короля. Тот давно исчезает, а Сиону всё хочется выловить его из толпы, послать свиту, что эфемерна, животна и своенравна. Сахарная кровь грустит, печалится, стонет–молит о принцессе–хозяйке, что подчинит прислугу да господ.       Паршивец продолжает тереться под боком, стараясь разогнать горькие мысли в принцевой голове. Он тычется в плечо, урчит, призывая довериться. Ему улыбаются уголками в ответ, треплют за ухом, что на пальцах остаётся липкий след, и проглаживают до хвоста, а после соскакивают со стола, протягивая руку.       Сион смеётся–веселится, танцует с придурковато ревнивой карамелью, что никак не научится контролировать свой сладкий опиум. Вишнёвые псы вертятся, выстилают путь шафраном и розмарином, котовская порода мурчит–шепчет, но всё поёт да играет для них. Шаль снежного пшена, что соткана из шерстистого, укутала танцоров от любопытствующих.       Колокол трезвонит, рвёт завесы, крошит сказку. Сион не чувствует, как Паршивец сбегает, только улыбка на прощанье. Щенки бросают терзать травы да разбегаются кто куда, коты шугаются под стеллажи.       — Здравствуйте, мне нужен батон, — он тянет губы, щурит глаза, жмёт кулаки, пока дама за сорок стремиться схватить багет.       Не любил он таких посетителей, но уж извольте, Ваше Высочество, не все столь миролюбивы и мечтательны, как вы. Ему любились те, кто жил сказками, как он. Как Мышиный Король. Ему противны сказочные атеисты, что жестки сердцами, если они есть вообще, железны кожей и компьютерны мозгами.       — Простите, не могли бы вы не трогать товар, — голос патокой, а лицо сиянием. Женщина оборачивается на Сиона, что уже не камзолен, не окутан местными шелками, а лохмотен да грязен. — Я вам помогу, но, пожалуйста, не прикасайтесь к багетам. Чего бы вы хотели конкретно? Масло и травы? Или чеснок?       — Просто батон. Без всяких добавок, — Дама кривится от вопросов продавца, отворачивается, рассматривает беж стен. Сион берет упаковку, укутывает рваную позолоту, разглаживает сколы.       — Прошу, — Сион весь струится светом и радостью, строит безмятежное довольствие, впечатываясь ногтями в ладонь под прилавком, — один двадцать пять.       — Сдачу оставьте себе, — держит пальцы на краю пакета, пока дама рылась в сумке, бросала купюры на стол.       Она распахивает дверь, а колокольчик стонет. Уходит, оставляя Сиона на руинах собственного мира с распотрошёнными снежными горами и осколками дружбы. Осев на табурет, он хватает себя за плечи, сминая нежную ткань ванили. Остается в совершенном одиночестве, тихом и безмолвном, с привкусом домашней выпечки и тёплой атмосферы.

***

      Октябрь всё больше крадёт астрово тепло и клёнов цвет, оставляя за собою ртутно-слёзный шлейф, обрамлённый тягучим, липким свинцом. Крики северных голубей студят жилы, а лаянье черёмухового пса забирается под кожу. Безликие кутаются в стеганые пальто да шерстяные куртки, стараются упрятать глаза–сердца поглубже от вороньего апостола, что просыпаются лишь на осень, на холод, на сырость.       Недзуми глядит на торопящуюся толпу, что бежит–боится, не зная чего да кого. Он любил осень. Ему нравилось наблюдать за их побегами, как безликие думают, что располагают всем временем, чтобы скрыться, а апостол уже заносит свои кожисты, когтисты лапы над раздвинутыми лопатками, прямо по позвонкам. Людям вообще свойственно считать себя в безопасности, особенно когда Смерть почти сомкнула свои объятья.       Недзуми теснее вяжет шарф, перебегает взглядом по безликим, сворачивает маршрутом наизусть. Перебирает на другую сторону, рассматривает витрины, лишь бы больше не смотреть на лица безликих, что смеются, кривят свои свиные морды, что ненавидят–презирают, знают всю чернь его помыслов души. Всё надумывает, не помнит, не верит, что безликим не до него.       Останавливается у дверей Сахарного королевства, всё мечется, думает, протягивает руки. Открывает дверь, готовится к шквальным ветрам, щурится, но сегодня у сказочника выходной.       — Простите, но я попрошу подождать несколько минут, и я вас обслужу. Если вас такое, конечно, устроит, — из-за штор доносится звонкость фарфора, перемешиваясь с голосом дерева.       Недзуми кивает в пустоту, будто Принц видит да знает, что отвечает он. Осматривается, всё как прежде, вишнёвые отпрыски сопят под столом, полки оплетены нитями шалфейной лаванды и дурманят рассудок путникам. Не замечает, как сам попадает под чары травы, что под штанины пробираются пряны лозы, что нос уже плохо различен на ароматы, осыпалась с крыльев черничных птиц пудра, в волосах поселились ванильные колибри. Недзуми расчихивается, цепляясь взглядом за кирпичную сырость, что поселилась по соседству напротив. Улица укутана маренгой и почти неразличима да бесцветна, пока в глаза не врезается безликий, что метит в серый взгляд прямиком на него.       — Прошу простить, что вам пришлось ждать, — вельдепешевы кроны расступаются, выпуская Принца из своих лесов, что сотканы сказками, где танцуют золотые драконы в водопадовых гротах, и выход знает только фея в тёмном пурпуре. Но Принцу не до легенд, он сам себе сказка, только не восточная–неприрученная, а пряная да животная. Он снова пьян, весел, неуклюж. Что же вы делаете, Ваше Высочество? Как вы смеете позорить дворцовы правила–указы. Вы же голубая, та кровь, что самая ни на есть инеевая да лунная. Давно уж вас разыскивает городская стража, требует дворец, а вы всё шатаетесь по окраинам–трущобам. Неужто вас так влечёт к беднякам и прокажённым?       Вокруг Принца вьются его извечные спутники–лакеи, те, что пушисты–войлочны, что кошачье племя. Недзуми следит за янтарными глазами, что елейно смеются, что цепко опутывают душу. А Паршивец издевается–насмехается, липнет к Принцу, метит, а тому и в радость. Стряхивая мятны-летни плети с рукавов, Принц обращается к Недзуми.       — О, это вы! Я рад, что вы вернулись к нам. Так чего вы желаете сегодня? — Принц подбирается ближе, ластится, будто провинившийся пёс, а в глазах бьются карминовы волны. Недзуми прячет руки, отстраняется, ищет помощи у карамели, но та лишь машет опиумным хвостом да прячет в него свою хитру морду.       — Две булочки с корицей, — Принц плутовки улыбается, словно знал–поджидал этих слов. Недзуми содрогается, отшатывается от обезумевших снегов, хочет ползти прочь, а позади уже шафраново–тминные сети, что зацвели папоротниковым чертополохом.       Принц трясёт головой, мол, сейчас, мгновение, и всё будет, и не о чем тебе беспокоиться. Он отворачивается, расталкивает мешающие под ногами лозы, лезет в закрома, тянет тикову бумагу да возвращается, оглядывается, вспоминая, что да где. Найдя нужную полку, лезет к верхам, распугивает сахарноватных мышат, принюхивается, позволяя коричным дымам запечатлеться на горной белизне. Складывает требуемое в пакет, пережимает, не позволяя коричному запаху сбежать.       — Простите, но не присоединитесь ко мне на кофейное чаепитие? — неожиданно дрожащим фарфором расходится по маленькому залу.       Недзуми замирает от вопроса, стеклянно смотрит, слышит едкий смех, что подкрадывается к плечам. Так вот чего ждал этот паршивец, небось, спланировали всё наперёд в этих их кашемировых лесах, теперь потешаются над ним. Но раз им хочется спектакля, то пусть так и будет.       — Ты всем предлагаешь выпить с тобой? Это у тебя такой особый обычай, да? — он язвит, растягивает губы да мечет антроцитово-серыми клинками, что оставляют больные цепи на плоти. Да запоздало вспоминает, что Принц, не просто кипящая льдистая кровь, он тонок, хрупок, что он мечта–вдохновение, что Принц — фарфор.       — Что? Ни в коем случае! — Принц тушуется, сжимается, идёт стрелками, расколами. По белизне щёк расходится нежный персик, словно говорят о неприличном, словно сам он предложил что-то непристойное. — Я лишь подумал, что вы не торопитесь, вот и всё. Сейчас время обеда, да погода не расположила сегодня к себе горожан, и покупателей должно быть очень мало, поэтому я попросил вас составить мне компанию.       Принц всё смотрит себе под ноги, поскуливает и расходится трещинами сильнее. Недзуми чувствует, как смешки обрываются, как опускаются на плечо меховые лапы, чувствует, как Паршивец передними толкается об плечо, скользя задними, раздирая спину. Кот приземляется на прилавок, прижимается к плечам Принца, обволакивая того карамельной мягкостью, смотрит на Недзуми, но больше не тем, что был игрой, издёвкой, а янтарным пламенем, что жжёт кости, помечает сердце, заклеймляя печатью йольского кота.       — Да успокойся ты, я не говорил, что отказываюсь. Мне всё равно делать нечего сейчас, а с тобой хоть время скоротаю, — Недзуми фырчит да не отпускает стали, смотрит на ерошенного кота, и кажет видом, что нечего было драть кожу да насылать проклятий, не буду я настоящим, дети падших не верят дворцовым отпрыскам.       — Спасибо, я благодарен вам за это, — и тресканому фарфору вроде не больно, и вроде снова искриться своей пёсьей радостью, а всё равно не то. И прячет глаза Недзуми от янтаря, не потому что страшно, а стыдно, что был прав, что не слушал. Пока мирится он с янтарём, вытаскивает Принц из закромов пару дубовых стульев да приглашает присесть.       —Прошу, располагайтесь, а я пойду на кухню и вернусь через пару минут.       Висит на спинке стула синевато-чёрная куртка, поверх дымчато–серый шарф — не ожидал, не чувствовал, что настолько тепло, словно не сырой октябрь за стеклом, а июньская прохлада. Растянулся на столе Карамельный Паршивец, осыпается с него шерсть, оставляя сладко–липкие нити. Рассматривает Недзуми по новой пекарню, скользит от нечего от стеллажа к стеллажу. Свисают пряные лозы, цветут, будто в оранжерее, сжавшись в один комок, спят на нижних полках вишнёвые щенки и коричные котята, от сладости к сладости перелетают мелкие птицы, изваливают свои ножки в пудре и джеме. Краем глаза следит за принцевыми мифическими лесами, хочет бежать, только чутко с прищуром присматривает за ним карамельный кот, сонный и пассивный, но заставляет подчиняться.       — Ты этого хотел, негодник? — кот щурится, мол, что с того, если и правда, протягивает лапы, подставляясь под прохладны ладони. Тот перебирает тонку белушную шерсть, смотрит в сторону принцевых лесов и думает, что Принц-то, наверное, бесполезен и беспомощен и ему там стряпает какая-нибудь влюблённая феечка–глупышка, с тонкой фигуркой, такая же розовая и приторная. И вернопреданная. Небось, этот чудак и не в курсе, чего это она вечно следует за ним и кидается своими лиственными крыльями на ядовитые стрелы. Недзуми ухмыляется собственным мыслям, расслабляясь ещё больше. Только вот Паршивец цепляется когтями за мягкие кости, ты это брось, не смей думать, что этот фарфор одна хрупкость, что взрощен он в золотой теплице и не видел он живого света. Когти лезут глубже, рвут нежные костяные волокна, ты не думай, что носились с ним как с живым сервизом, резные пальцы постоянно отколоты, серебро с камзола потерлось, а блеск в глазах вишни утёк вместе с фарфоровыми слезами. И Недзуми хочет ухватиться за слова, переварить, но не успевает. Они скользят, утаскиваются прочь, остаются на прощанье тяжёлой памятью и горстью горелых карамельных нитей, что искрят липкой сладостью.       — Прошу. Ваш кофе, — Недзуми упускает момент, когда на обшарпанную гладкость опускается поднос. Принц улыбается оттенком вины, что простите за ожидание, за потраченное–потерянное время. Недзуми бесится, хочет встряхнуть да выбить эту извиняющуюся дурь, отодрать идиотскую липкую улыбку, но сидит смирно, следит исподлобья.       Принц опускается напротив, забрав собственную кружку, смотрит в кофе, будто можно найти в нём тему для разговора. А между тем брешь молчания, неловкость тишины всё множатся, выбивая воздух, придавливая гравитацией. Недзуми опускает взгляд, разглядывая белую чашечную керамику, осторожно скользит по нервным подтёкам, что неприятно оседают на пальцах и пачкают чистый цвет. Кружка осторожно подносится к носу. Первый вздох короткий, половинчатый, Недзуми и не нужно больше, чтобы понять: эта чёртова коричная пыль забивается в лёгкие так, что ни одним ядом не вытравишь. Да ему и не хочется. Дальше глубокий, чтоб перемешалось в венах-артериях, чтоб до нервоза в мышцах и клокотания внутри. И только теперь можно сделать первый глоток.       По пекарне расходится мерный стук. Глухо отзывается керамика, понемногу колышутся листья–плети трав да пряностей. Недзуми поглядывает на подрагивающие руки Принца, как те отбивают ритм.       — Как вам? — Принц поднимает голову, смотря в глаза. Но губа немного прикушена от напряжения и руки трясутся заметнее. — Я не спросил о ваших предпочтениях и сделал его на свой вкус.       — Довольно неплохо, — холодом скользит он по фарфору, наблюдает за эмоциями. От столь пристального взгляда малиновая змея вспыхивает–оживает, выделяясь теперь ещё сильнее на бледной коже, а вишня на дне глаз по-странному блестит.       — Я рад, что вам нравится, — принцево лицо озаряется новой улыбкой, более искренней, более живой. Он делает ещё глоток, а руки трясутся, не переставая.       — Раз мы стали партнёрами по чашке кофе, может, расскажешь что-нибудь о себе?       — Но во мне нет ничего интересного.       — Несколько фактов из биографии, — Недзуми смотрит в глаза Принцу, словно невинный Змей–искуситель шепчет, скрываясь за кружкой. — Я же согласился выпить с тобой кофе, так пусть это будет твоей платой.       Принц опускает голову, скрывает глаза за снежно-сахарными склонами, но спустя несколько секунд кивает.       — Это пекарня моей матери. Я могу приехать к ней только на выходных. Они с отцом в разводе, и он считает, что мама плохо влияет на моё обучение, потому ограничивает время наших встреч. Почти всё время я провожу в его лабораториях. Несколько фактов из биографии, как вы просили.       Недзуми уже не рад, что затеял расспрашивать Принца. Его история вовсе не дворец и строптивый отпрыск, это отец–тиран и заточённая принцесса. Он пытается переварить, свыкнуться, а рядом снова трётся Карамельный Паршивец.       — Я вам рассказал о себе. Может, вы тоже расскажите немного о себе? — в голосе Принца обида да жёсткость. Неужто просите равной платы? Ваше Высочество, у нас же уговор, как вы смеете использовать свою власть и указывать?       — Хорошо. Я всего лишь странствую по городам, попутно ища свой угол.       Недзуми откидывается на стуле, раскачивается на хлипких ножках, под растерянно–свирепый взгляд Принца. А по икрам прокатываются острые когти, раздирая кожу до вспоротых костей сквозь одежду. Каждый порез — упрёк. Нечего лгать, раз сам затеял вывести на откровенность, будь тоже честным.       — Но это не несколько фактов.       — Поверь, это больше, чем несколько фактов, — Недзуми поднимается со стула, делая последний глоток и подхватывая со спинки шарф, кружка опускается на стол с лёгким стуком, а серое полотно прочно оборачивается вкруг тонкой шеи. — А теперь прошу меня простить, но я вынужден откланяться.       — Подождите, — Принц подрывается со стула, бросается к прилавку и, схватив тростниковый пакет, пробегается по пекарне. Недзуми надевает куртку, смотря на происходящее безумство, переглядывается с Паршивцем, что снова развалился на столе и вылизывает кофейную кружку.       — Я хотел бы отдать вам это. В благодарность, — Принц запыхался, еле дышит и держит в руках два пакета, один оплачен и с коричными булочками внутри, а другой неизвестный, полный запахов, перемешавшихся и толкающихся, и явно он вне бюджета и оплаты.       — Что это? — Король презрительно кривится, с подозрением поглядывая на второй пакет. — Я этого не просил, так что оставь это. Я заберу только то, за что я заплатил.       — Но это благодарность, и я не отстану, пока вы не согласитесь.       Он протягивает оба пакета, держит, что чуть порыв и вырвет, глаза вишни смотрят твердо и решительно. Рядом кружит кот, что вечно подначивает, подговаривает, подталкивает. Над ухом бархатный шёпот, что сдайся, тебе же лучше. Но Недзуми упорно гонит всех советчиков прочь, прося самому разобраться со всем.       — Я-то не против, но это ведь пекарня твоей матери, что она на это скажет? Почему ты так бессовестно подходишь к работе? Или кто дал тебе право раздавать прибыль задаром?       — Она так не скажет, я её знаю. Так что возьмите, пожалуйста.       Недзуми выдыхает, устало переводит взгляд с пакетов на алые глаза Принца и, протянув руку, выхватывает их. Видит, как искрится тот победой. Идёт к выходу и слегка взмахивает пакетами на прощание. На губах снова идиотская улыбка, которую до жути хочется выбить, а рука машет ответно.       — Если я огребу проблем на свою голову из-за твоей благодарности и доброты, виноват будешь ты, — бесслышным шёпотом под звон дверного колокольчика.

***

      Опирается на прилавок, подперев рукою щёку, нетерпеливо постукивая носком об пол. Рядом ходит Карамельный Паршивец, трётся носом о рукав, принюхивается и жмётся ближе, даря поддержку и спокойствие. Сион обходит свои владения, проверяя качество и наслаждаясь многообразием и смесью ароматов, блаженно вдыхает, пока не забиваются лёгкие зеленью и сладостью. Сколько помнил себя, мама пекла, по праздникам, на ужин и соседям. В такие моменты на её губах цвела спокойная улыбка, а глаза светились от радости. Мальчиком он любил наблюдать, как она готовит. Подглядывал всегда сначала осторожно, из-за угла, пока не заметят, потом чуть ближе, маленькими шажками, подкрадывался он к столу, где хватали его, поднимали, показывая личное маленькое царство, перепачкивали одежду мукой, сахаром, всем, что было на руках и столе, куда его сажали, позволяли самому катать тесто и лепить булки–пироги. Воспоминания о дальнем детстве вызывали улыбку и желание как прежде прижаться к материнскому боку.       Сидит на любимом месте, пока никто не видит можно, нога ритмично ударяется о ножку стола. Мыслями он где-то далеко, но следит за заоконьем. Люди всё плотнее кутаются в тёплые вещи, оставляя на ветру как можно меньше голой плоти.       Паршивец не отходит, трётся рядом, а вокруг него собралась вся мелкая детвора: вишнёвые щенки, коричные котята да сахарноватные мышата. Они тоже предчувствуют холода, оттого и жмутся к бокам друг друга, хоть и не переносят на дух иногда. Сион смотрит на недовольную карамель, что строит из себя серьёзность, догонялки и катания по полу, уперевшись пяткой в ножку стола, вслушивается в тихое напевание матери. Она на кухне вновь печёт, стучат миски и доски, и кряхтит старая печь. Сейчас его мать счастливее, чем когда-нибудь — теперь она полностью посвящает себя пекарне, о которой мечтала многие годы. И до разрывного треска фарфора больно смотреть на неё во время редких встреч. Ему думается, что было бы лучше променять свет пустой квартиры и будущее на улыбку матери по утрам и холод торгового квартала.       Взгляд снова цепляется за прохожих за гладью витрины, скользит по соседским стёклам, как смеются люди за ними. Улыбка дрожит на бледных губах. Он тянет руку Паршивцу, приглашая на беззвучный вальс, поднимается со стола, лёгким звоном ударяясь об пол каблуками. Карамель принимает, притягивает, укладывая снежную макушку на своё плечо, плевать, что слипнутся от жжёного сахара белоснежные пряди. Карамель, хоть лакей и слуга, понимает, отдаёт всего себя хрупкому фарфору, заклеивает трещины от мира. Так держит его аккуратно, прижав объятьями, позволяет испортить шерсть–костюм, осторожно ведёт, покачиваясь на одном месте. Спустя пару минут Сион стихает, перестает давиться беззвучными рыданиями, но Паршивец не отстраняет, не трогает, пусть сам решает, когда жилетка больше не нужна.       Резко, слишком неожиданно, он срывается, бежит, спотыкаясь и чуть не падая, на улицу, прочь. Ему плевать, что там безумный ветер, что дерёт кости, а одет он только в тонкую рубашку. Ему плевать, что карамель на волосах, карамель на одежде и в запахе–голосе тоже она. Плевать, что мать напугал, так сорвавшись, и смотрит она непонимающе и обеспокоенно на сына, и хочет пойти за ним следом, но останавливает её Паршивец, мол, хозяйка, ты не ходи, смотри, тут чудо вершится. Когда Сион тормозит, ноги дрожат не то от непривычного бега, не то нервного напряжения, он хватается за колени, не может заглотить воздуха. Мышиный Король недоумённо пялится на безумный фарфор, хочет кричать и ругаться, но видит щенячье–радостную улыбку, что так несвойственна царской статуэтке, и слова, вставшие комом в горле, сглатываются.       — Ты снова здесь!       Он распрямляется, всё виляя невидимым хвостом, хватает Короля за руку, завлекая всё внимание, и тянет в сторону пекарни. Король, привычно закутанный в асфальтовое полотно и седую кожанку, не упирается и следует за тягой. У порога он стопорится, требует обратно свою руку, и какого чёрта ты творишь?       — У тебя мозгов нет, вылетать в такую погоду в одной рубашке? Шкуры не жалко? — срывается прежде, чем оформилось. Король насупливается, делает вид, что горд и независим. И забудь, что было сказано. Сион распахивает дверь в пекарню, смотря, как меняется лицо Короля, как сглатывает он и заталкивает Сиона внутрь.       — Простите, я хотел с вами поговорить и встретиться, и не было времени искать пальто. Я мог вас потерять, — виновато отступает, уже позабыв, что королева сегодня в своих владениях.       — Сион, что ты творишь? Так убежать! А, если подхватишь чего, отец же голову оторвёт! — Каран грозно стоит, уперев руки в бока, но чувствует Сион в голосе матери усталость и лёгкую безысходность. Он разворачивается и, склонившись, просит прощения. Король смотрит на разыгрываемые события, стараясь быть незаметным. Но женщина видит его и не отводит глаз. — Простите за этот спектакль. Сион так сорвался за вами, между вами что-то произошло?       — Мам, это тот человек, о котором я рассказывал тебе. Я ему ещё отдал заказ бесплатно. В благодарность.       Король смотрит на смягчающийся взгляд Каран, будто была готова до этого наброситься ради защиты своего дитя, как мягко отодвигает Сиона со своей дороги и протягивает руку. Край рукава бел от муки, к запястью приклеились кусочки неготового теста, а на фартуке пятно от джема. Он протягивает в ответ, несильно сжимая руку женщины. Сион подходит ближе, но стоит за материнским плечом.       — Простите, но я должна вернуться на кухню. Если вам что-то нужно, то мой сын вас обслужит, — женщина снова улыбается и уходит, но останавливается, наклонившись к сыну. Говорит она очень тихо, чтобы оставалось всё секретом для посвящённых. — Я рада, что ты хочешь помочь или поблагодарить, но делай, что тебя просят.       Стоит женщине скрыться за шторами, на зал обрушиваются запахи, лозы–травы и мифичная фруктово–сладкая живность. Вокруг ног ходит Карамельный Паршивец, который, недолго думая, карабкается по штанине на любимое плечо Короля. Он проводит рукой, затянутой в черно–кожаную перчатку, по сахарной шерсти, которая липкими комками остаётся, переводит взгляд на Сиона.       — Так чего ты хотел от меня такого, что прибежал, стоило только увидеть? Хочешь, чтобы я снова составил тебе компанию? — но ответить он не даёт. Говорит быстро, не разрывая предложения переводом духа. — Ты же понимаешь, что я тебе не друг, чтобы скрашивать досуг. Так почему так привязался ко мне?       — Я… я не думал ни о чём таком!       Сион отшатывается, заливаясь краской, и машет руками. Король слишком легко читает его чувства, словно заползает в голову и копается в разбросанных бумагах. Он старается отвлечься, рассматривая родной интерьер.       Они молчат, каждый думая о своём, поглядывают исподтишка. Сион ведёт взглядом от армейских ботинок, высоких, шнурованных и явно тяжёлых, по старым песчаниковым брюкам с парой карманов на штанинах, руки в перчатках, чуть-чуть выбивается из-под куртки горчичная кофта, кусок серой материи, что называют шарфом и отказываются снимать, длинные серо-синие волосы, подобранные в высокий хвост. Линия челюсти, острые скулы, благородный профиль и по-стальному серые глаза, приоткрытые тонкие губы. И несколько желточно-фиолетовых пятен, под глазом, на скуле, незажившая ранка у рта.       И как он не заметил этого сразу? Выбивающихся, явно лишних и противоестественных пятен.       — Откуда это? — они сидят с разных концов стола, потому приходится изворачиваться, чтобы коснуться щеки, провести по невидно–болезненным местам. Он подползает почти вплотную, что сквозь шарф чувствуется чужое дыхание, как оседает оно на коже, тревожа волоски.       — Тебе какое дело?       — Расскажи. Пожалуйста.       Сион чувствует фантомную боль на местах где чужие синяки, продолжает поглаживать холодными пальцами скулу, не задумываясь, что может быть больно. Но надеясь, что не делает хуже, а только снимает раздражённое воспаление. Хочется хоть немного помочь.       — Мы друг другу никто. Ни друзья, ни приятели, так незнакомцы, что виделись пару раз и выпили кофе вместе. Не больше. Так что я не обязан ничего тебе говорить, а ты спрашивать, — голос грубый, холодный и выше нормы. Король подскакивает, вырываясь из-под компресса пальцев, задевает носком ботинка вишнёвого щенка, отпихивая его под рёбра и скулёж. Сказка начинает балаганить и разбегаться словно одичалая, и Сион оглядывается на окружающую вакханалию. А карамель шипит во след — никто не имеет права причинять вреда сказке, никто не имеет права трогать её и надругиваться над ней.       Сион остаётся один во вновь поломанном королевстве. Только теперь разрушено оно не неверными, а близким по духу Королём. Теперь склеивать всё обратно, но после погрома Королём делать это не сложно, хоть очень-очень больно. Сион гладит вздыбленную шерсть камели, усмиряя её да восстанавливая своё равновесие. Кот машет хвостом, устилая пол сильно опадающей сладость, и уголки бледных губ чуть приподнимаются. Король, он, не со зла, просто не прирученный ещё, дикий, у самого живёт под сердцем неизвестная сказка.

***

      Охота убраться как можно дальше от торгового квартала, Сахарного королевства и разбитого Принца. Изначально ведь не хотел встречаться с ним, знал, что увидит, пристанет, будет расспрашивать, придётся грубо посылать, заставить пойти мелкой и частой трещиной. Не хотелось делать больно этой чёртовой статуэтке, этому золотому Сахарному Принцу, хотелось разломать раковину, сорвать маску–улыбку и показную вежливость, найти настоящего его.       Недзуми возвращается в детдом многим раньше привычного, зло рычит на молодую воспитательницу, что играет с мелочью. Он почти получает по голове от старшего, потому что забывает разуться, и поднимается на второй этаж, где его комната в конце коридора. Замок упорно не поддаётся трясущимся рукам, несколько раз ключ летит на пол, и слышен из какой-то комнаты крик, что надо быть тише. С третьего раза замок щёлкает, открывая комнату, пропахшую сырым одиночеством и старыми книгами. Лампочку пора менять, потому что света от неё совсем мало и всем почти вкрутили новые и более мощные, и светло и них почти как днём. Но ему ближе сковывающий полумрак. Куртка на пару с шарфом летит на кровать, сам он садится на стул у потрёпанного и обшарпанного стола, что тоже завален книгами, и не все они учебная литература. Он тяжело выдыхает, не было необходимости кричать на Принца, он бы понял, наверное, если сказать спокойно, что не хотят чтобы лезли в чужие дела.       Деньги из штопаного кармана прячутся в маленькую коробочку, которая запихивается глубоко на полку шкафа и прикрывается свитерами и пледами. Он распускает хвост и, перекинув вещи, заваливается на кровать, прячется под одеялом и, вдыхая запах застиранного и отсырелого белья, скрывается с макушкой. Шуршит, достаёт упрятанный под подушку томик Шекспира и прижимает его к себе.       К ужину он спуститься отказывается, кричит сквозь закрытую дверь, чтоб шли прочь и оставили в покое. В дверь настойчиво стучат, заявляя, что не намерены терпеть выходок строптивого сорванца и не таких перевоспитывали. Слышится успокаивающий голос новенькой, она одна из немногих, кто не был противен Недзуми, и совсем не из-за того, что предпочитала не лезть в чужие души и мирилась с дерьмовыми характерами воспитанников. В итоге старший сдаётся, уходя и ударяя напоследок по двери, спасибо, что не до вмятин и осыпающейся штукатурки, а девушка, подойдя, провидит по двери рукой и вздыхает. С первого этажа доносятся крики, что можно не приползать к полуночи на кухню, еды он не получит, и разномастный смех других воспитанников, задают темп старшие и по нисходящей дети подхватывают.       Недзуми выползает из-под одеяла, промаргивается, привыкая к тусклому свету комнаты, в ногах чувствуется слабость, и лёгкая ломота во всём теле. Садится за стол, краем глаза смотря на догорающий город. Проводя пальцами по корешкам книг–учебников, собирает тонкий слой пыли. Комната захламлена, безлична, не помогает горшок фикуса в углу, ни книги, что требуют внимания и ухода, ни зеркало за спиной. Он оборачивается, впивается взглядом в собственное отображение и, вздохнув, зачитывает себе макбетов монолог.

***

      За неделю он приходит к выводу, что булочки в пекарне Каран очень вкусные и денег у него лишних достаточно. Потому в воскресенье он подскакивает раньше обычного, перечитывает несколько глав Брэдбери и, утянув с кухни немного фруктов, сбегает через дыру в заборе заднего двора.       Дорога до торгового квартала кажется длиннее обычного. И совсем не из-за того, что выбрал он другой путь! Неожиданно на улице тепло и не накрапывает октябрёво–ноябрьский дождь, что приспускает он графитовую серость с шеи. В голову лезут воспоминания, как выбежал на колко–холодную улицу Сахарный Принц, не укладывается, что мог он так привязаться. А ведь он что-то говорил про своё обучение и лаборатории, может ли что заперли вас, Ваше Высочество, заставили жить во дворце, и хотели вы поменяться с нищенкой местами, чтобы хоть день пожить беззаботно и простолюдином?       Он сворачивает не туда, рассматривает брусчатку и асфальт, рассматривает себя в витринах, стараясь не заглядывать глубже, не встречаться взглядами с безликими, шарахается от смеха и шёпота. Выходит на знакомую окраину, где дома покрыты потрескавшейся побелкой и разводами на окнах. Он всё не видит в этой пекарне ничего особенного: два этажа, седая окраска и тростником название на стекле. Она как волшебная лавка, что исчезает, постоянно сбегает от провинившихся, что показывается только хорошим детям и творит волшебство внутри. Скользит затравленная мысль, а не сбежала ли его "волшебная лавка" от плохого мальчика, пустит ли его в свои владения и покажет последнее чудо. Но улица заканчивается, показывается перекресток и болотная кофейня. И бежевый домик через два от неё.       Недзуми толкает дверь, обдаёт отголосками запахов, ещё улавливается тявканье и шелестенье крыльев. Внутри что-то натягивается, трещит и стонет. По руке, сжимающей дверную ручку, проходит неприятная дрожь. Он нерешительно входит, обводит помещение взглядом и цепляется за женский силуэт за прилавком. В её взгляде мелькает попытка вспомнить, глаза сужаются, и касается рукой повязки на голове. Рукав её снова испачкан мукой, а Недзуми кажется, что так и должно быть.       — Я могу вам чем-нибудь помочь? — она не помнит, а внутри что-то обрывается. И хотелось бы просто убежать, как обычно, бежать так далеко, как смогут держать ноги и работать лёгкие, не встречаться с проблемами и ответственностью.       Он молчит, поджилками чувствует сказку, будто остались её отголоски, будто от хозяйки пекарни веет этой сказкой, но не раскрывается она перед ней. Не хватает карамели, что настырно толкает, что не терпит отказов и противоречий. Оглядывается в поисках отмазки и повода, ищет, чем бы прикрыть свою шкуру.       — Я ищу что-то, что можно съесть на ходу и что будет хорошо сочетаться с кофе.       Ничего в голову больше не лезет кроме первых здесь слов, будто ими можно призвать Принца, что придёт он и позволит начать сначала. Женщина недоумённо смотрит на него — никогда не приходилось сталкиваться с такими запросами — выходит из-за прилавка и обходит комнату против часов, взыскательно рассматривая стеллажи, и останавливается напротив Недзуми.       — Ты же тот парень, которого Сион притащил с улицы.       Он теряется, она ведь не спрашивает, молчит, ком из горла никуда не думает уходить, и кивает. Смотрит ей в глаза и ждёт, что ещё она скажет. Потом скольжением по позвоночнику прошибает током и толкает начать говорить, несформулированно, быстрее понимания, запалом.       — А где он? Я хотел встретить с Принцем. Просить прощения, — движения дёрганные, что сразу цепляет женщину, на лицо ложится тень усталости, она машет в сторону стола и уходит. Недзуми наблюдает за её действиями, и почему-то нет желания противиться, он стягивает шарф, который опускается на стол, и расстегивает куртку.       — Я так и не представилась. Каран. Хотя думаю, ты уже понял, — говориться как-то вскользь, будто представления совершенно ненужная им формальность. Он благодарно принимает стул и притягивает ближе к себе шарф.       — Недзуми.       — Подождёшь немного? Нам предстоит долгий разговор, и не хотелось бы проводить его в сухую, согласен?       Каран уходит, оставляя за собою шлейф из смеси запахов, что въелись в её кожу за годы содержания пекарни. Хотя сколько она ей владеет? Сколько его родители в разводе, или ещё до рождения ребёнка? Всё кажется неправильным и с привкусом отчаяния, без Принца это место не больше обычной пекарни в этом квартале. Он прикрывает глаза, пытаясь выловить из тишины привычные звуки, но слышен только медный стук из-за зелёных штор. Когда шаги приближаются, он стягивает на колени шарф, освобождая стол, смотрит на дымящийся поднос.       — Теперь можешь спрашивать, о чём хотел, — но от этих слов рассыпаются выстроенные цепи мыслей–диалогов. — Или лучше я сама расскажу с самого начала.       Мой муж, точнее бывший муж, учёный, он отличный специалист в своей области и не только. У него даже есть награды за его исследования. И когда он заметил, что у Сиона есть интерес и способности к науке, то решил, что тот обязан продолжить и улучшить его дело. Из-за этого Сион с самого детства был заперт дома, постоянно учился и, пока я была рядом, был даже рад этому. По губам Каран проходит печальная улыбка, словно слова о прошлом возвращают её в те далёкие дни, где она была подле своего чада. Но взгляд женщины тяжелеет, и в голосе вьётся вольфрамовая нить. Но потом ему взбрело в голову, что я мешаю обучению Сиона! Выдумал, что из-за меня он не может полностью сконцентрироваться на обучение и постоянно отвлекается! Я пыталась хоть как-то приблизить детство Сиона к детству обычных детей, хоть изредка вытаскивала на прогулки в парки, позволяла есть вредную еду и читала сказки на ночь. Сион любил прятать книги под подушки, делая вид, что там ничего нет. Это был наш с ним секрет. Хотя я знаю, что он и сейчас так делает, когда становится совсем плохо. К концу не остаётся злости и раздражения, оно полностью подменяется отчаянием, а после мечтательностью и теплом. Видно, что такие моменты она бережёт особо тщательно, хранит в старой шкатулке рядом с фантиками из собственного детства и фотографиями молодости. Так вот, когда эта идея дошла до апогея в его голове, мне пришлось уехать, а потом он и вовсе подал на развод! Когда Сион был младше, он разрешал ему приезжать на каждые выходные, а теперь только раз в месяц на один день. Как будто у Сиона есть время, чтобы навещать меня чаще. Он готовит его к поступлению в университет, хотя он к совершеннолетию и так будет лучше любого академика. Так уж выучил его отец. Женщина снова злилась, хоть и с меньшим запалом, чем в первый раз. Явственно чувствуется, что у неё всё ещё есть чувства к этому человеку, хотя она не может простить его за своего ребёнка.       — Тогда почему он так часто был здесь в последнее время?       — А… он никогда не перечит отцу, поэтому я сама удивилась, когда увидела его на прошлых неделе. Но он сказал, что отец улетел на какое-то мероприятие, поэтому он сбежал, чтобы побыть рядом чуть дольше со мной, а до этого был мой день рождения, и он решил дать мне маленький отпуск и взял пекарню на себя. Но сейчас я понимаю, что он надеялся встретить тебя.       К кофе они так и не притрагиваются, продолжая сидеть в молчании, к пекарне, не смотря на многолюдность и обеденное время, люди тоже не приближаются, чудится, что правда пекарня волшебная и недоступная лишним глазам. Недзуми не находится, что ответить на последние слова женщины, потому крутит в руках кружку, а Каран в свою очередь не расспрашивает его о происхождении, и он благодарен ей за это. Они сидят, пока кофе не остывает и по стеклу не стучит маленькая девочка, за которой стоит мужчина с волосами цвета вороного крыла и женщина, придерживающая её за плечо.       Недзуми делает глоток леденящего кофе — сидит в груди чувство, что, не попробовав, уйти он не сможет — поднимается, обматывая плотным кольцом шарф, и идёт к двери. Он смотрит на стол и полные кружки, на женщину, что не думает его останавливать. Где-то в дальнем уголке сознания живёт мысль, что всё же не хватает фарфорового трёпа, когтей, вонзённых в плечи и подсказывающих, что верно и право, не хватает крутящихся рядом живности. И пусть это бред, но он приятен.       — У вас вкусный кофе, — стоя на пороге, он обворожительно улыбается и, легко поклонившись, уходит, только бросает еле слышно. — Но его лучше.

***

      В приюте он оказывается привычно поздно, его снова отчитывают, говоря, что ждать больше не будут и ночуй на улице. Но он улыбается, ставя в тупик, и уходит в свою комнату. Ему смотрят вслед и негласно решают, что нет смысла трогать, пусть творит уже что хочет, всё недолго осталось. Но спускается к столу без приглашения, не хамит и отвечает иронично–колкими фразочками. Старший уже тянется за телефоном, звонить врачу, чтобы проверил, но девушка его останавливает, положа руку на плечо и несильно сжимая.       Вернувшись в комнату, он думает, что можно больше не носить маску и спокойно поразмышлять, спрятавшись от всего в личном мирке. Сумерки проникают через задёрнутые шторы, играя линиями на потолке. Недзуми расслабляется, вспоминая прошедший день. Что, Ваше Высочество, нашли своё отражение? Думаете, что можно вот так вторгаться в чужую жизнь, ничего не объясняя? Фарфоровая статуэтка теперь была совсем другой, и все сколы на тонкой материи казались правильно–неправильными. С первого взгляда он избалованный мальчишка, что строит из себя не пойми кого, но сейчас на какой-то струне понималась его жажда поговорить, не часто ведь бывает со сверстниками, а кто верит в придурковатую сахарную сказку и того меньше. Если такие есть вообще. Хотелось вернуться назад, не извиняться и не совершать ошибок, а выбить дурь, поговорить и утащить гулять да хоть по кварталу. И пакет сладостей в "благодарность" вставал теперь на своё место — у Сахарного Принца слишком много проблем и дел было, чтобы учиться вести диалоги с реальными людьми.

***

      Погода не дала долго радоваться внезапному теплу, быстро отобрав назад свои права, потому холод стоял не сезонный, выжигающий, сковывающий и воющий. Он заставил перерыть шкафы да вытряхнуть зимние вещи, но Недзуми не изменял своей куртке, только достал тонкий свитер, подаренный на какое-то Рождество, и старался повязать собственное небо так, чтобы прикрыть ушей. Несмотря на холод, он продолжал ходить к пекарне, беззвучно выпытывал, когда вернётся Принц–Сион, но получал в ответ неопределённое пожатие плеч, и уходил ни с чем. Он отказывался брать что-либо, отказывался от предложения выпить кофе. Ему не было дела до еды, хотелось встретиться с фарфором и поставить ему мозги на место и себе заодно.       Принц нашёлся почти месяц спустя мило болтающим с матерью, он был всё таким же бело–снежным, заливно смеялся, давясь с непривычной радости. Недзуми заметил его сразу, остолбенел на противоположной стороне, резко заглотил воздуха и, натянув ставшую родной высокомерно–язвительную маску, сделал шаг.       Звенит входной колокольчик, на него синхронно оборачиваются. Вишнёвая смородина искриться сахарным блеском, белый фарфор белеет сильнее и исходится незаметной дрожью, дёргается вперёд, оставаясь на месте. Тяжело держать расколотую маску. По позвоночнику вспышка тока, сталь впивается в хрупкий силуэт, и скрипит кожа на руках. Они смотрят друг на друга, между висят невысказанные извинения и сокрытая правда. Время становится эфемерным. Когда они решаются заговорить, Каран уже рядом нет, а на плече восседает Карамельный Паршивец. Вокруг оказывается привычная сказка, что рассказана лозами, спета сахарными птицами и запятнана щенячьим тявканьем.       — Здравствуйте, чем могу помочь? — раздаётся приглушённый скрежет. Как ты, чёртов фарфор, можешь продолжать прятаться под своей маской? Недзуми проходит глубже, осматриваясь по стеллажам, выжидает, что подскажет всевидящий жжёный сахар, но тот издевается, молчит и, сузив глаза, улыбается.       — Кофе, — говорит, не оборачиваясь, нет сил смотреть на растянутую улыбку и трещины. Чувствует, как смотрят на него, думая, что шутить сюда пришёл, задевает по спине осколками битой–ощетинившейся банки алого содержимого, вздрагивает непривыкший к острому фарфору. Но неожиданно острота пропадает, подменяясь теплом. Оказываются рядом, что тонкие волоски у шеи поднимаются, и шепчут, чтоб шёл наверх, где будет всё конфиденциально и лично. Хватает рассудка, кивнуть и пойти по лестнице, подмечая краем глаза, как скрывается Принц за кромкой вельдепешивых лесов.       Второй этаж оказывается одной комнатой, освещённой окном и приглушённой прозрачным тюлем, низкий стол по центру и кровать. Он не знает, куда ему податься, куда сложить вещей, стоит ли сесть и дождаться Сиона. На комоде примечает фоторамку, где женщина держит на руках снежного мальчонку с горящим любопытством взглядом, что тянется к чему-то спрятавшемуся за пределами камеры, на их лицах одинаково искренние улыбки, покрытые солнечными лучами. Недзуми быстро отводит глаза, словно нет ничего его интересующего. Оборачивается, когда слышит шаги на лестнице. На уже известном подносе стоят знакомые кружки и тарелка дымных коричных булочек.       — Прости, — Сион обхватывает кружку и трёт об неё руки, будто промёрз до глубокой сути. — Мама сказала, что ты хотел меня увидеть… и что она рассказа тебе всё. Я должен был сам объясниться.       — Ничего ты не должен, — Недзуми закипает, игра в извинения становится тошнотворной, потому он обрезает чужой монолог, не давая распыляться. — Мы друг другу чужие люди, что виделись дважды. Ты не обязан посвящать чужака в свои проблемы. Вдруг я окажусь не таким хорошим, как ты себе напридумывал, и использую эту информацию в пользу себе? Об этом ты даже не задумался.       По фарфору расходятся трещины, он не хотел, чтоб было как в прошлый раз, но нужно было спустить Принца из его дворца и научить жизни. Он скрывается за чёлкой, поджимает губы и сильнее сдавливает кружку. Сложно принять свои ошибки и подавить гордость.       — Но и ты меня прости, не было нужды кричать на тебя. Я терпеть не могу, когда лезут не в своё дело, тем более незнакомцы. Так что извиняться здесь должен я.       Недзуми следит за реакцией, как недоверие, засевшее в тенях, щурится, как на глаза наворачивается радость и проходит по телу прощение. Вишня смотрит чисто и открыто, виляет мифическим хвостом и цветёт прежним дрессировочным господством. Недзуми делает глоток, ощущая, как об дно пустого желудка бьётся огненная жидкость, опалив перед этим пищевод, на языке застревает столь любимая горечь. Он забирает булочку, сминая под пальцами нежное тесто, втягивает её запах, а кот на плече одобрительно мурчит. И решает, что если говорить, то сейчас, когда по голове бьёт запах корицы и гуляет по крови вкус домашнего кофе.       — Я — сирота, живу в детдоме. Это не настолько ужасное место, что лучше жить на улице, но у меня не сложились отношения с жильцами. Так что местные "хулиганы" имеют свойство задирать меня и натравливать на драки. Они считают мои амбиции и желания пустышкой и говорят, что мне и пытаться не стоит, что мне никогда не выбраться отсюда. И тот пакет выпечки был для них ярче красной тряпки для быка. Я был тогда не в настроение, потому избить меня им не составило труда. Так что то, что ты тогда увидел, было результатом небольшой подростковой потасовки.       Рассказывать кому-то было тяжело, слова застревали в глотке, не помогало ничего, приходилось делать паузы, гнать ненужную красноту, запинаться–повторяться. Смотреть на реакцию было ещё сложнее, потому невозможным казалось оторвать взгляда от идущей кругами жидкости. Принц так же молчал, обдумывал, переваривал, что-то про себя решал, видимо. Потом прокашлялся и шептал–кряхтел, резко сел голос.       — Значит, виноват всё же я. Я же первый заварил это всё, потому и вина моя.       Принц непривычный, превосходство теперь не напускное и унаследованное, а личное и не терпящее возражений. Он не смеётся, не улыбается. В глазах сгорают сады, и по коже сходит испарина. Он зол, расстроен, ещё чего примешано, и Сахарный Принц больше не намерен мириться и говорить медовыми речами да карамельным голосом. Маска отброшена. И голы они друг перед другом, вскрыты язвы и пороки. Но не может он открыться полностью, как не может скидывать вину.       — Я сотню раз повторил, что в этом нет твоей вины. У меня дерьмовый характер, из-за которого я не схожусь с людьми, и они мне платят за него. Не больше, не меньше, хорошо?       Смотря на занимающиеся сумерки, Недзуми бессловно поднимается, шнурует ботинки, заправив драные по краям штаны, принимает из бледных рук шарф и перчатки. Пока прячет шею, роняет:       — А не завернёшь мне с собой чего-нибудь? Я бы не отказался от полного пакета мягких и ароматных булок.       На принцевом лице селится беспокойство, всё живы в памяти слова о прошлом разе, но игривая улыбка напротив стирает напрочь всё, и он согласно кивает, протискиваясь вперёд. Недзуми думает, что пекарня одно из лучшего случившегося с ним в жизни.       Когда он оказывается на первом этаже, фарфор шатается на табуретке, стараясь что-то утихомирить на верху стеллажа, но времени рассматривать у него нет, потому что Каран подзывает к прилавку, где стоит знакомый тростниковый пакет. Он роется в кармане, выуживая мятые купюры и брянькающие монеты. Каран смотрит за него, становится смешно от их немого диалога и на спине замирает недовольный взгляд.       — Можешь так не смотреть, я всё равно заплачу,— он не выдерживает и после возмущённого фырчания пропускает смешок, давится ещё одним, бросает на прилавок двенадцать необходимых баксов, что Каран показывала на пальцах.       Он забирает пакет, размахивает им в знак прощания, и стоит колокольчику умолкнуть заливается громким смехом, сгибается в половину. До детдома его сопровождает лёгкая улыбка и редкие смешки, он забывает про воющие ветра и острые–голодные взгляды безликих, ему тепло в груди и нет мира вокруг. По приходу он бросает старшему пакет, говоря разделить на всех, всё равно коричных там нет.

***

      Недзуми жмётся у порога, разглядывая небольшое помещение за серо-глянцевой поверхностью витрины. Внутри тихо. Женщина с лёгкой улыбкой и сползающей из-под платка каплей пота носит подносы с дымной выпечкой, она не замечает происходящего вокруг, полностью погруженная в любимое дело. Воскресный обед безликие предпочитают проводить в тёплых кафе, где скрываются от предстоящего холода и глубоко осенней слякоти. Недзуми оборачивается на кофейню, переминается и заходит в пекарню.       Сказка снова притихшая, вяло машущая хвостом и неохотно опутывающая. Не признаёт королеву своей хозяйкой, требует возвращения Сахарного Принца, что устроит бал, завалит подарками и кристальным смехом. В голове рисуется шуршание дорогих шелков и бархата, стук конских копыт и новеньких сапог, как ударяются медные ручки кареты, и встречает лично гостей Принц, подаёт дамам руку, помогая спуститься, и кланяется кавалерам. Принц ищет кого-то в толпе, лихорадочно блестят глаза, по бледной коже идут пятна, на золочёном камзоле играют свечи. Он умело лавирует между гостями, не соприкасаясь ни с кем, прикрывается глиняной маской с разукрашенным ртом и залепленными глазами. Ориентируясь по голосам, дергается, слыша знакомое высокомерие, проскальзывает к стене, старается не потерять в гуле. Но теряет, приспускает маску, обнажая глаза, истерично осматривается–оглядывается, а придворные шепчутся да осуждают глупого Принца, привязавшегося к Королю настолько, что отказался от маски. Он его не волнует никто сейчас, только б найти Короля…       — Добрый день, чем могу помочь? Ох, Недзуми, это ты, — Каран вновь скрывается за шторой, стукаются противни и выключается газ.       Внутри быстро всё свыкается с добродушный открытостью этой семьи, что готова впихнуть бесплатно товар, поступаясь выручкой, зная, что кто-то нищ и голоден, с теплом, пробегающим электрическими разрядами и чувством наполненности. Но разум продолжает подсовывать картинки разочарования с продрогшими холодами.       Он оглядывается: со стороны витрины тянет очень сладким да фруктовым, что поскрипывает на зубах, а батоны в центре, чесночные с растопленным маслом и поджаренным кунжутом. Пока Каран на кухне, Недзуми рассматривает румяные пирожки, надутые слойки и статные кексы в пышных воротниках. Но он не находит, что хочется ему.       Каран встаёт за прилавок, доставая из ниоткуда тростник. Он снял перчатки и ослабил шарф.       — То, что ты брал на прошлой неделе, пришлось по вкусу воспитанникам твоего детдома?       — Да.       — Тогда возьми им ещё чего-нибудь. Не знаешь, что понравилось им больше? Хорошо, я просто положу на свой вкус.       Каран проходит мимо, задевая шлейфом из вишнёвого привкуса и перетёртой смородиной, у ней в волосах муковые семена да растёртая по брюкам грязь. Она легко запрыгивает на табурет, чтоб получше дотянуться до верхних подносов. Недзуми смотрит за движениями Каран, но подмечает увядание сказки. Жухлая лаванда прижимается к подбитому боку ванили, красный перец скукожился и теперь выглядывает трусливо с левой полки. Животина впала в спячку, обогревая дружной кучей свои вваленные бока и острый скелет, Паршивец тоже с ними, укрывает пушистым да облезлым хвостом, вяло бьёт, смотря с прищуром не открытого глаза.       Недзуми отворачивается, чуть морщась да прикусывая нижнюю губу. Каран обходит магазин, бормочет неразборчивым шёпотом, движения ее бесшумны, только воздух изменяется да колышется. У нее улыбка, что растапливает каменные льды, и лучики в карих глазах, смеющиеся на простывшем солнечном свете. Недзуми тянется к изодранному кошельку, вытаскивает пару сальных бумаг да протягивает руку к теплеющему пакету. Корицей в нем и не пахнет. Нос забивается приторной малиной, от сахарной пудры чихать охота и глаза слезятся, жалобные взгляды да проникшие листы заставляют сутулиться да стискивать зубы сильнее.       Он готов уйти. Сил спрашивать о Сионе нет, только смутная теплота в районе междуреберья. Пакет неудобно лежит в руке, слишком мнётся да громко шуршит. Кот фырчит, отворачивая морду, щенки скулят из-под растрёпанного хвоста, тычутся холодными ногами в поисках тёплого бока. Недзуми оборачивается, уже хватаясь за входную ручку, пусто смотрит, задумавшись о чём-то внутреннем. Но дверь дёргается, руку оттягивает назад, почти прилетает по голове, да падает.       — Ох, прости! Я не хотел, это вышло случайно! – Принц наклоняется, чтоб подать руку да помочь. Недзуми расплывается, смотря на него, хмурится.       Он пропускает руку, дотрагиваясь до припухшей щеки. Принц резко отстраняется, отворачивая голову, светит яркой малиной и поблёскивающей вишней. Недзуми встаёт, теперь сам подавая руку. Они забывают о существование Каран, смотрят в глаза, продолжая молчать.       — Сион? — Каран тревожит их мир, разрывает тишину. Она стоит возле, с протянутой рукой и боязливым взглядом.       — Недзуми, подожди меня наверху, пожалуйста.       Его пробирает крупными мурашками от боли в голосе, невозможность встретиться глазами отпечатывается на внутренностях, но он покорно следует к лестнице, цепляется за фигуру у вельдепеша. Под ребрами треплется чувство, что не следует оставлять его Принца в одиночестве.       Внутри всё перемешивается, усидеть на месте нет возможности, под пятками дрожит пол в нетерпении, и руки некуда деть.       Когда на лестнице скрипят половицы, он замирает, боясь шевелиться и дышать. На губах улыбка, а в руках поднос. Чашка–кружка кофе и блюдо с пышными булочками. Как не хотелось ему повторить их прошлую встречу, сейчас противны полюбившиеся запахи до тошноты. Приглашение присесть поклоном, фарфоровая улыбка, дрожащие пальцы от злости, и скрип зубов. Взгляд режет холодной сталью, графитовая челка, не скрывает раздражения, но Принцу словно всё равно, он щурится в кислотной улыбке, до одурения спокоен и симметрично мечен на щеках.       — Ты ведь понимаешь, что я не кофе пить с тобой собираюсь? — ягодная покорность в принцевом взгляде пронзается стержнем, губы дрожат в настоящих эмоциях. — Расскажи мне, кто это с тобой сделал.       Нажим в голосе, не просьба — требование, и фарфоровая маска рассыпается, обнажая усталое лицо, с кругами, покраснениями и меловой белизной.       — Не хочу впутывать тебя в свои проблемы.       — Он ударил тебя, и ты говоришь, что все в порядке? — Недзуми подскакивает из-за журнального столика, чуть опрокидывая кружки, расплескивая горькую жидкость. Он зол, что не доверяют, что считают недостойным, противоречат себе. — Я не хочу смотреть, как ты играешь!       Сион смотрит куда-то за, прикусывает губу и слегка ёжится. Пространный Принц ему не нравится, рождая в груди смесь шепчущихся чувств. Недзуми осекает себя, садится на место, хочет спокойно объясниться, но Сион выдыхает и начинает говорить.       — Ты ведь знаешь, что мой отец учёный, а я его помощник, ученик и всё такое. И что он довольно строг касаемо моего обучения. Он сказал, что я бываю у матери слишком часто, поэтому посадил под домашний арест. Я пытался объясниться, но он не слушал меня совершенно, — он опускает голову, не силясь смотреть Недзуми в глаза. Ему требуется несколько минут тишины и глоток кофе, чтобы продолжить, а Недзуми не поднимает глаз с начала рассказа. — Я устал от постоянного контроля и невозможности ступить вправо-влево. Я люблю науку и хочу посвятить ей свою жизнь, но мне нужен воздух. Я так больше не могу. Поэтому я решил бунтовать открыто: собрался, оделся, а на выходе он остановил меня. Мы повздорили. Снова. И он меня ударил, а я сбежал.       У Недзуми ком в горле, затор в лёгких и скрученный желудок. В руках тремор, да и всё тело трясёт, глаза сужаются. Он хочет что-нибудь сказать, но Сион прыщет в кулак и глаза в глаза говорит:       — Он мне в след кинул, что я могу катиться на все четыре стороны.       А в глазах приторная тоска со сливовым вкусом пощёчины, растекающиеся пульсацией слёзы, проедающие любимую ваниль. Он пытается улыбаться, снова играть, потому что по-другому не умеет. Что ж Вы творите, Ваше Высочество? Неужель не видите, как больно Королю от ваших игрищ? Почему не пытаетесь понять его чувств, раз так дорог он Вам? Как же Вам не стыдно, Ваше Высочество. Вы такой эгоист.       — Что ты несёшь? Ты хочешь вернуться к нему? Это же безумство! Он ограничивает тебя, избивает, а ты ещё хочешь вернуться? У тебя есть мозг вообще?       — Я понимаю, как это выглядит, но он мой шанс в мир науки. Он столько занимался этими исследованиями, а я могу каждый день общаться с ним на темы его проектов. Знаешь, как много это значит для меня?       — Но так жить невозможно! Ты ведь хорош, значит, тебя захотят заполучить многие другие в свои лаборатории. Тебе нет смысла ждать рекомендацию от отца, просто приди и докажи, что достоин.       Недзуми не хочет кричать, потому интонации резко падают, только бы донести мысль в забитую дуростью голову, что не видит дальше носа. Сахарный Принц навсегда останется Сахарным Принцем. Дворец из него не вывести, но может получиться заразить революционными идеями слепой фарфор.       — Да, но я выбрал этот путь и отступать с него не собираюсь, сколь бы нелогично не звучали мои заключения, — Принц склеивает крахмалом маску, но кусочки не подходят, работа кропотливая, а времени нет. Маска звучит фальшиво, рассыпается от дыхания и голоса, разлетается кусочками, впивается острыми углами. А Недзуми только наблюдает за тщетными попытками, вздыхает и мнёт податливое тесто.       Их молчание длится вплоть до сумерек, когда крыши золотятся предзимним солнцем, от кофе пустота и холод остывших кружек, блюдо тоже пусто. Только крошки-катышки теста и коричный котенок свернулся в асфальтовой материи, поджав уши да хвост от холода. Недзуми просто поднимается, снова заворачиваясь в свой шарф, осторожно вытянув его из-под хрупкого тела, коснувшись короткой шерсти, шнурует ботинки и забирает сохнущие булочки в тростниковых пакетах. Сион собирается вместе с ним, щебечет с Каран на прощание, и им в разные стороны. Он просто машет им, кинув короткое "пока", да скрывается на пустынно-тёмной улице.

***

      Недзуми сворачивается под одеялом, прижимает колени к груди. В голове роятся мысли, перекрикивая друг друга, не дают расслышать собственного скулежа, не позволяют сомкнуть глаз. Серые глаза поблёскивают остроконечным металлом в темноте комнаты. Детдом погружён в кромешную тишину, поскрипывает продуваемостью окон и шелестом детских страхов, рассекается подкроватными да шкафными монстрами, гадкими смешками.       Недзуми шуршит под матрасом, кряхтят рассыпающиеся обложки и пожелтевшие страницы. Старые книги пахнут сыростью и годами библиотек, тканевой корешок приятно перекатывается под пальцами, поселяя под сердцем чувство расплавленной текучей теплоты. Нос щекочет пыль от перебираемых страниц.       Перед глазами валяется разбитая маска из тонкостенного фарфора, точёный узор благородных цветов и смеющаяся улыбка. По сердце проходит холодная трещина. Глупый, глупый. Ваше Высочество, почему вы не хотите принять простых истин? Зачем вечно ищите пути, что переламывают вашу душу? Почему не хотите прекратить страданий?       Мысленный Сахарный Принц снова машет напудренной головой, очень грустно улыбается, теряясь где-то взглядом в тумане, разрезая душу осколками собственной плоти и крадя судорожное дыхание. Недзуми прижимает любимые книги к груди, впечатывая острые углы в грудную клетку.       — Почему ты так не хочешь уходить от него? Тогда бы мы могли видеться чаще.       Он отворачивается к стене, достаёт из-под подушки ещё книги, складывая их в большую стопку. Они все особенные, со своими историями, оформлениями, оставляющими перевёрнутые чувства. Например, эту тоненькую книжонку Недзуми купил в первый год в этом приюте, а французский роман с перезаклеенными страницами — подарок, что потрепали в бою. Недзуми выдыхает, прикрывая глаза. Воспоминания клокотали, выдавали переизбытком энергии, тремором в руках и тянущей пульсацией в затылке.       Книги были его отдушиной, возможностью сбежать от реального мира, укрывали его в исторических декорациях, принимали, как нового персонажа, делились тайнами, считая близким другом. Он мог вести беседы с Гамлетом, поддерживать Раскольникова в безумной теории, декламировать в пустоте комнаты стихи да поэмы. Он мечтал сбежать и брести по пустынной земле, делать вид, что бесстрашный, расплясывая по ободранной сцене и бездекорационной улице. Наполнить лёгкие дорожным воздухом, бродяжничество поселить в волосах да пропахнуть пылью из-под мчащихся колёс.       Только Принц машет головой, что,мол, понимает запертые чувства, что такой же, что запертая птица в клетке с переломано-перемотанными крылами. Горькая усмешка ложится на тонкие губы, подрагивающие под кромкой стылого одеяла. Не понимают они оба ничего, играя одиночкой в игры на двоих.

***

      Воскресенье началось слишком хорошо, с внутреннего рокота, странного подрагивания пальцев и загнанно бьющейся мысли. Хвост получился с петухами и выпадающими прядями, завтрак со всеми прошел в немом трауре и перекидывании резких–тревожных взглядов. Провожать его вызвалась новая воспитательница, Недзуми настороженно следил, как она идёт за ним, напевая с невесомой улыбкой. Он не имел против неё ничего, она была по своему милой и, если бы всё сложилось по-иному, они бы были друзьями. Но была в ней доля пугающего: её понимание, улыбки, словно залезает незаметно в головы и знает, что у каждого творится на душе.       — Недзуми, — тихий голос заставляет вздрогнуть, замешкаться, что, конечно, не останется незамеченным, — будь сегодня осторожнее.       Он вылетает за дверь, не хочет встречаться с девушкой взглядом, не хочет думать, зачем она с ним заговорила. Хлопка он не слышит, значит стоит на пороге, провожая своими внимательными глазами и понимающей улыбкой. Он позже разберётся в её словах, найдёт их смысл. И находится он только в паре кварталов от детдома, лёгкие жжёт от холодного воздуха, отрезвляется рассудок и возвращается возможность мыслить.       "Будь осторожней" — да к чему угодно можно отнести эти слова! От беспокойства за воспитанника до чёртового пророчества с концом мира. "Сегодня" вгрызается в память, маячит перед носом и настойчиво лезет вперёд. "Будь сегодня осторожнее" — под ноги попадается поломанная банка, которая летит на проезжую часть и пережёвывается под колёсами авто.       Квартал необычно заполнен, смехом на узких тротуарах, запутанными шарфами подметающими брусчатку, снующими парочками да стариками, вглядывающимися в бледно-серое небо. Протискиваться да расталкивать безликих с остро заточенными изгибами в губах, касаться разлагающейся плоти с каналами вен, пустые глаза, застопоренные на графитовом хвосте. Неприятные ощущения гуляют по всему телу, словно окунули в чан кислоты, предварительно изваляв в соломе скотного двора. Недзуми ёжится, проползая между двух девушек, что недовольно на него шипят и бросают в след несколько бранных слов. Перебегает с улицы на улицу, но народу только больше, а время клонится к обеду. Кофейня оказывается переполнена мокрыми телами, объёмами курток, скрывающими подгнившие сердцевины. Недзуми думается, что хорошо было бросить это дело.       Пекарня встречает родным звоном колокольчика, отдающего розовой шерстью и мягким теплом. Под ноги бросается больно активный Паршивец, размахивающий во все стороны хвостом. Щенки трутся подле него, словно матери родной. Пропахла их кисловатая шёрстка приторной карамелью с прожженным привкусом. Сказка, поднабравшая в весе, полуподвижная в предзимней спячке, тронутая вернувшимся хозяином–господином.       — Недзуми! Ты пришёл! — на щеке всё красуется желтоватое пятно, но во взгляде блестят сверхновые, что звучит по-новому вишня, оттеняя ещё больше бледную кожу и снежность волос.       — Да, здравствуй. Ты чего такой счастливый? Чего такого хорошего случилось, что ты весь сияешь?       Шарф летит на стол, туда же отправляется куртка. Без спросу присаживается на край стола, рассматривает трудовой фарфор, малиновую змею, что скрывается под воротом, кончики пальцев с обожженной химикатами кожей, выступающими венами. Фартук перепачкан мукой, рукава подвязаны крепкими лозами, что только крепче обвиваются на складках рубашки.       — Ты снова здесь за главного?       — Да, маме неожиданно понадобилось уехать, — к нему запрыгивают рядом. Сквозь брюки чувствуется разгорячённая кожа, то ли от печи нагрелась чужая одежда, то ли приступ лихорадки и смертельная ненормальность. Недзуми хочет отстраниться, но дальше только пропасть до пола да наглая котовья шкура.       — Хорошо. Значит, ты здесь заправляешь совсем всем? — отводит взгляд, не знает, куда себя деть, ёрзает по столу, создавая лишние недомолвки и смущение.       — Да. Только давно не готовил, так что пришлось немного урезать ассортимент на эти дни. Хоть мама и оставила рецепты, но всё равно в голове ничего не откладывается.       По принцеву лицу расползается улыбка, оттеняя небольшую бессонную недостаточность, расслабление прокатывается волнами по напряжённым мышцам, разгоняя мурашечный застой.       Королевство живёт обособленной жизнью за прозрачной стеной, отречено ведёт свою историю к финалу, по случайности забывает о безликих, что расползаются застилающей массой. Король смеётся с глупостей Принца, его неуклюжести, не поводит плечами, сбрасывая привычную пыль неприязни. Сегодня ему позволяют посмотреть на сказочный лес, говорят, что выведут, если заплутает, да расскажут о секретных местах. У статуэтки ветер в статичности волос, напитанные кровавым солнцем рубины в глазах, раскрашенный по последней моде камзол.       Когда поворачивается табличка "открыто–закрыто", внутри у Короля чувство, что он пропал.       Вельдепешевый лес оказывается чересчур обычным, чугунно-холодным да перепечённым жаром, запахи удавлены перепадом температур, загнаны на замукованные столы, прижаты к стенам. Но Принц бесстрашно хватается за ручку, на ощупь находит спешно брошенные прихватки, отмахивается от излишне приставучего пара. И здесь действительно не водится розовых да влюблённых фей, всё только одиночный ручной труд.       Поднос опускается на плиту, обмахивается да обдувается, а новорождённые котята жалобно скулят, тычутся носом наугад, обнюхивают первые запахи. Недзуми натерпится прикоснуться к ним, поласкать юную живность, но нельзя и приходится терпеть. Принц будто не слышит, находит в нижнем шкафчике турки, перебирает банки на верхних, опоминается и говорит, что надо бы уйти, что секреты должны остаться.       Недзуми выталкивают прочь, затягивают штору и приказывают, чтоб носа не совали. Он только выдыхает, кидает, что подождёт на втором, подхватывая вещи, скрипит половицами. Вещи оказываются на комоде, рядом с фоторамкой, сидеть неохота, потому устраивает себе повторную персональную экскурсию, теперь более успокоенную и негласно дозволенную. Комнатка маленькая, уставленная мебелью и шумная от перебранки улицы, картины как назло однообразно–одинаковые, с ближайшего дешёвого магазина. Он снова рассматривает фотографию маленького Сиона, такого счастливого тогда. На губах не прошенная улыбка от переизбытка чувств, а когда ставит фоторамку на место, задерживает пальцы на ней чуть дольше, чем следовало.       Ожидание затягивается в томительную муку, часы раздражающе громкие и ритмичные до фанатизма, когда Принц заходит в комнату с вновь набитым подносом. Рукава у него всё опущены и застёгнуты на все пуговицы, а сами руки немного подрагивают, словно он замёрз. Но в пекарне, особенно на кухне, чертовски тепло, и Недзуми становится неспокойно. Сейчас он особенно напоминает статуэтку: зажатая меж ладоней чашка с мерно дымящимся кофе, приклеенные по швам руки, а мыслями он гуляет где-то очень далеко отсюда. Недзуми взвешивает все "за" да "против", отводит взгляд пробегается по комнате, цепляется за широкую улыбку на фото и дотрагивается до руки Сиона. Приподнятая чашка громко стукаетсяо стол, заливая его и рубашку.       — Чёрт, прости.       — А, я сейчас всё уберу, не беспокойся, — Сион стоит на пороге, готовясь уйти. — Это просто было немного неожиданно.       Недзуми смотрит попеременно на вход и фотографию и ему становится ещё неспокойнее.       — Мама зачем-то спрятала все нормальные тряпки, пришлось покопаться, — он чуть усмехается, а перепачкано–мокрая рубашка всё ещё на нём.       — Тебе бы переодеться, а то так и заболеть не долго. Так что давай, а я пока всё уберу. Сам виноват.       Сион жмётся, переступает с ноги на ногу, немного дёргается к комоду, но бросает затею, оставаясь на месте. Недзуми поднимает голову, недоумённо смотрит, продолжая впитывать измокшей тряпкой разлитый кофе.       — И чего ты ждёшь? Пока свистнет? — видя, как ему хотят возразить, голос автоматически становится жёстче, поселяются металлические да рычащие нотки. — И не смей лгать, что нечего надеть.       — Но… мне и так…       Он выдыхает, потупляя взгляд в пол, признавая поражение. Из комода извлекается потрёпанная рубашка, что пожелтела и потерлась. Он собирается уйти, но разворачивают за плечо, животно смотрят в глаза, почти соприкасаются носами.       — Переодевайся здесь.       — Недзуми, ты переходишь границы.       — Да? — тянут ехидно, сладковато, располагая сердце. — А чего ты стесняешься? Мы ведь оба парни, в конце концов. Или, Ваше Высочество, вы брезгуете простолюдинами?       Сион вырывается, во взгляде пляшут огоньки ненависти, распаляют вишню, опьяняя её, пуговицы не поддаются дрожащим пальцам, принцева гордость звенит хрусталём, искромсанным в трещины. Когда рубашка оказывается сброшена, Недзуми отшатывается, мотает головой в неверии, думает, что тронулся головой. Белая кожа с редкой россыпью веснушек укрыта фиолетово-зелёными пятнами да красными припухлостями. На спине расползается пятно, неровное и пульсирующее в чужой голове, а руки сплошь в отпечатках от крепкой хватки. Несколько следов, что выбивают дух, на выступающих рёбрах, и ком тошноты и воспоминаний накатывает на Недзуми.       — Ты должен подать на него в суд, чтобы его лишили родительских прав. Это ненормально, — Недзуми снова заводится, пробирает от отвращения, трясёт от желания вышибить из этого человека всё дерьмо и больше.       — Недзуми! Я не могу, это будет пятном на его биографии, его отстранят, а я… Я не могу.       — Да плевать на его репутацию. Посмотри на себя, на тебе живого места нет, а ты всего лишь ездишь к матери.       Недзуми подходит ближе, останавливается, только уперевшись носки в носки, рассматривает дно вишнёвого варенья через металлический диск. Напротив не дышат, кажется, зажимаются, стараясь скрыться, нервно-быстро натягивают новую рубашку. Недзуми хочет дотронуться до малинового следа, уже ощущаются под пальцами короткие да незаметные волоски, как дёргаются, попадают по руке случайно, отшатываются как от прокажённого с болезненным блеском в глазах. Сион загнано дышит, а у Недзуми обрываются всё внутри. Куртка стремительно оказывается в руках, обувь затягивается лишь для виду. Он слетает с лестницы, не оборачивается, только хлопает тонким голосом звонка. Сион не успевает понять и остановить, тупо вглядывается в острые обломы ступеней, рассыпанные конфеты с плесневелым воском.       — Как же ты не поймёшь, что я боюсь? Я так боюсь, что задыхаюсь уже не мысленно, ощущая эту чёртову петлю на своей шее. Если бы я мог, то давно бы от него сбежал, чтобы не тревожить сердца матери. Я ведь не лгу, говоря, что одно его слово и моему будущему конец, как до тебя это не дойдёт. Мне так страшно. Пожалуйста.       Голос сорвано дрожит. Упав на пол, он сворачивается, задевая синяки, причиняя себе лишнюю боль, впивается ногтями в плечи, задыхаясь в сухих всхлипах.

***

      Паршивец смотрит из-за стекла витрины, предательство в резких взмахах хвоста, налипающей карамели след из горечи и печали, свисающие лозы с тоскливо протянутыми листьями. Но Недзуми не может обернуться, возродить сказку, привести в чувство глупого Принца, зная, что сам разбил на осколки, что отобрал последний клей, заставил умирать в одинокой оглушающей громкости. Внутри всё разрывается, переворачивается и живёт в постапокалипсисе. На границе бессознательного крутятся мысли, что недопоняли друг друга, но возвращаются утопленные чувства, выбираются с болотистого кладбища, протягивают бесплотный руки. По позвоночнику проходит мурашечный марш, гусиная кожа простирается от пальцев до мысленного звёздного неба.       Ночь подкрадывается по декабрьскому быстро, понижает температуры, словно тональность на пульте, затягивает луну под паранджу из слоёных облаков. Безликие носятся с безграничной ненавистью, бросают косые голодные взгляды, переваривают кислород белым паром. Укутанные в дорогой мех, дешёвый полиэстер, самодельную кожу и пропахшие знакомыми ароматами, что забивают лёгкие, выворачивают наизнанку желудок своим слащавым запахом.       Он не должен задерживаться, если не хочет ночевать на улице, чтоб показательно захлопнули ворота перед носом, хотя не такой уж и плохой идей кажется заснуть навсегда, потеряться в бессмертно бесконечном небе, прогуляться по далёким звёздам да рассмотреть чужие планеты. Он выдыхает горячий пар, вглядывается в расплывчатые фонари детдома и бредёт дальше.       На входе недовольно стоит старший, скрестив руки на груди, стучит по стеклу наручный часов, намекая, что не мешало бы вернуться пораньше и больше не пустят так поздно. Но только отмахивается, поднимается, не разуваясь, хоть кричат вслед, да запереться в комнате охота больше, чем спорить и подчиняться. Перебьются одним днём.       Книги его не утешают, сколько не тёр корешки, не вдыхал страницы-чернила, в мыслях всё всплывал избитый Принц с перекошенным от боли да отвращения лицом. Уснуть не получалось, отключиться от реальности, дать отдохнуть воспаленной голове.       Утром к нему стали приставать мелкие, быстро привыкшие к воскресным вкусностям, выпрашивали сахара, прыгали ласковыми пёсиками, оборачивающими в диких демонов, что способны растерзать на кускирастерзать на куски, не получив желанного. Парни косились на него, цыкали, не имея возможности ничего ему сделать, грозились кулаками и махали в сторону заднего двора, а девушки жалобно поглядывали между домашними делами.       — Я же просила быть тебя осторожней, — произносится шёпотом за завтраком, пока разносится детям еда. Броситься расспрашивать её не хочется, становиться отчего-то страшно, и хочется слинять в свою комнату.

***

      Последующие несколько недель он не суётся близко к торговому кварталу, обходит стороной, неодобрительно косится в сторону дороги. Предпочитает отсиживаться в детдоме, устраивать детям на сон грядущий представления, рассказывать сказки всем, кто хочет слушать. Он оказывается хорошим мальчиком, когда берёт чужие смены по уборке–готовке, потому что единственный способ забить голову отвлечёнными мыслями. На следующее воскресенье сам вызывает на драку главного задиру. С ним они не поделили увлечения, стремления в жизни и взгляды. Недзуми не хотел быть заметным, когда попал сюда, сидел, заперевшись в комнате, винил себя, что снова оставили одного, снова оказался плохим ребёнком. Тогда его втягивают в драку, и он разбивает противнику нос, выигрывает преимуществами: больно мелкий, проворный да похожий на девчонку со своим хвостом. Он снова прикладывает его носом, заботливо плюёт в ботинки, говорит, что всегда к их услугам, смеётся надорванным голосом, скрывается в доме, чтобы привести взрослых. Он терпеливо получает наказание, терпит несколько ударов от старшего, от внезапно нагрянувшего директора да чересчур сочувствующего взгляда воспитательницы.       Когда они остаются вечером одни, она гремит алюминиевыми стенками, никелированной ложкой, свистящим чайником с надколотой ручкой и замыленной чашкой. Растворимый кофе пахнет трупными отходами, канализаций и очень нравится девушке, она встряхивает плечами, прикрывает глаза, блаженно мычит и трясёт ногой. А Недзуми вглядывается в нерастворённые частички, скудную пену, различимое дно, принюхивается к жиже, что он никогда в здравом уме кофе не назовёт, непонимающе косится на девушку. Притрагивается к чашке, опасливо поднося к губам. Но оказывается, что всё не так плохо, если не чувствуешь вкуса.       После расставания с Сионом превращается всё в однообразную кашу разных цветов, вкуса разочарования и кома в горле. Жизнь возвращается к привычно-серым оттенкам, раздраженным месивом крови на снегу, протёртых книг Шекспира да Уэллса. Различие на свои-чужие не происходит, разделяя всех на чужих.       Воспитательница смотрит на затерявшегося на секунду юношу, усмехается самыми уголками губ, проводит ногтём по ободку чашки.       — Правда, он отвратителен на вкус?       Недзуми бросает на неё недоумённый взгляд, переводит на её чашку, свою, жмёт плечами. Пробует ещё глоток и не понимает, что отвратительного в безвкусной жиже.       — Хорошо, я оставлю тебя. Но не советую увлекаться подобной штукой.       Девушка уходит, бросив чашку в раковину, всё равно ей завтра рано вставать, тогда и помоет. Он сидит ещё недолго, споласкивает за собой, отправляя в сушку, и идёт запереться в своей комнате.       Сомкнуть ему глаз так и не удаётся за неделю нормально, организм отключается на краткие промежутки времени, теряет рассудок до голоса в голове и звёздочек перед глазами. Потолок переизучен во всех трещинах и сколах, все изгибы теней на мебели запомнены до секунды. Принц больше не приходит нему, не вмешивается в мысли, хоть думают о нём, не переставая, теперь по ночам застревают образы из прошлого.       Вот маленький Недзуми, тогда ещё совсем не Недзуми, резвится на полях, перебирает налитые солнцем стебли полевой травы, и шумит в голове от переизбытка цветочных запахов, у родителей, следящих за ним, размытые да мелькающие силуэты, шипящие голоса как на старой записи. Их загородный дом небольшой, но вполне уместный для их семьи, близкий лес с крикливыми птицами, словно вечно в панике, тенистыми рощами и солнечными цветочными полянами рядом с озером. Потом он помнит пожар, из которого его выносит мужчина в спецформе, как тянет руки к уже тлеющему дому, обугленным доскам и битым стёклам. И скорую, что увозит родителей в последнюю дорогу. На похоронах он был единственным гостем, только за спиной надоедливым хранителем стоял сопровождающий из приюта. У Недзуми не оказалось родни, и его с фальшивой улыбкой отправляют в многодневное путешествие по детским домам, ведь никто не хочет возиться со столь проблемным ребёнком.       Когда ему шесть в детдоме показывается человек с глубокой прорезью морщин, километрами на пыльных плечах и маленьким чемоданом для длинных переходов. И он наугад выбирает Недзуми, приходит с ним разговаривать по несколько раз за неделю, рассказывает истории из далёких, по мнению Недзуми, городов, а когда бумаги готовы и Недзуми теперь точно Недзуми, он приходит его забрать и увести куда-то далеко-далеко в новую жизнь. Роу оказывает бродячим актёром, что скитается по городам, потому что не принадлежит ни одному месту на земле, и теперь он не одиночка, ведь милый Незу с ним. На детском лице снова лучится улыбка, глаза похожи на летнегрозовую погоду с тёплым дождём и яркими вспышками. Трясясь в поездах, автобусах, подобранные попутными автомобилистами, они читали книги, разыгрывали сцены и дурачились. Недзуми нравилась жизнь средь книг, декларации стихов и путешествий, он верил, что вырастет и тоже станет бродячим артистом.       Но Недзуми двенадцать, и Роу говорит, чтобы тот несколько дней переждал его в этом доме, что надо уладить некоторые бумаги, и исчезает. Бросает, оставляет, покидает. Тогда мир Недзуми разрушился на две половины — чёрное и белое. Благодетельная помощь была для него словно ласковая рука нерадивого хозяина, он скалился, шипел на неё, пытался скрыться, но его вытаскивали за привязь, снова били, подчиняли, причиняли боль. Он не верил в благие намерения людей. Они превратились в мерзких безликих, что умеют только лгать, говорить сладкую лесть да юлить, у них звериный оскал, чернота глаз, утягивающая в темноту, и склизкие руки.

***

      Белые стены лаборатории напоминают белые стены психлечебницы, где он был несколько лет назад, и всё здесь давит, загоняет в воспоминания, раздражает. Толочь препараты, раскладывать на мутных стёклах, подключать микроскоп, ослеплённым ярким светом. Разноцветные жидкости в склянках замылились в глазах и он не различает опасную кислоту и безвредную воду. Звон стекла долбит по ушам своей резкостью, пламя шипит раскалённой ртутью и хочется окунуться в него с головой, чтоб скрыться хоть ненадолго от вездесущего голоса. Отдалением звучит песня в низких тонах, затирается в душу, раздражая возбуждённые окончания, скрипит гнилым паркетом с венозной вспоротостью, подтёками ажурных когтей, на стенах отражения проносящихся машинных фар да разводы протёкшей крыши. Она обволакивает, мягко шепчет, подрывая струны. А внутри так мерзко–липко.       Голос отца мантрами раздается в голове, ядом оседает на макушку, расцветая обожжённой психикой и расплавленным сердцем. Нервы трещат как струны на ангельской арфе, как игра на скрипке Вивальди, что каждую субботу за ужином.       Вода каплей падает в кислоту. Последняя капля его терпения.       Отец вырывает пробирки из его рук, сливая всё в ближайшие раковины. Его взгляд встревоженный, осматривающий с ног до головы, останавливающийся на подгнивающей вишне. Губы сжаты в полоску, а руки сжимаются в кулаки.       — Что, чёрт возьми, происходит с тобой? Какого чёрта ты такой невнимательный в последнее время? — его всего трясёт от злости. Мужчина нависает над сыном, готовясь встряхнуть его. — Последние мозги у матери оставил, так я вообще запрещу видеться с ней, раз она так влияет на тебя. Хочешь?       — Ты не посмеешь.       Сион поднимается со стула. Последняя капля. Прав был Недзуми, хватит строить из себя принцессу в золотой клетке.       — О, как мы заговорили? Я всё могу, а ты закрой рот и работай, — мерзкая улыбка растягивается на тонких губах. — Кто-то сам молил меня, чтобы я взял его в ученики. Что больше не хочешь большого и светлого будущего?       — Я сам его добьюсь, — Сион смотрит прямо в глаза, напирает, стараясь казаться больше на фоне высокой фигуры отца.       Страха не остаётся, только усталость. Слишком долго это продолжалось, а теперь есть с чем и за что бороться.       Тяжёлая рука опускается на плечо, прикосновение прожигает белый халат, расползается пульсирующей болью и горелой плотью, холодным потом оседает на висках, прилипает к сахарным волосам, оставляя липкие полосы. Он стряхивает неприятное ощущение вместе с отцовской рукой.       Теперь его мысли ничего не держит. В холодной зиме цветёт яблоневая весна с привкусом клубничного солнца, топлёной карамели и жжёного сахара. Там мелкие птицы с резкими голосами, яркими перьями и чихом от переизбытка пудры. А под ногами путаются остроигольный розмарин да внесезонно цветущи маки. Теперь внутренности не разворачивает от пронзительно крика, не мечет по стенкам скулежом, наступает долгожданное спокойствие, что неверяще посматривает из руин.       Сион смотрит на прощание дико и безумно, разворачивается, выкидывая прочь всю переклеенную маску, больше она ни к чему, осталось только разобраться в собственных чувствах. Отец остановить его и не пытается, завороженным следит за сыном, как тот бросает халат на пол да хлопает дверью. Это место навсегда оставит рваные трещины на размозжённом фарфоре.       Домой он заходит только для того, чтобы забрать самые-самые вещи и уехать к матери навсегда. Может, он действительно достоин чего-нибудь и сможет всё получить самостоятельно, но узнать это он сможет только спустя время и годы упорного труда. А сейчас он просто хочет материнской выпечки, настоящего тепла и признать–принять несколько вещей, ведь нехорошо уходить из года с грузом неоконченных дел.       Вот Недзуми будет удивлён–рад–счастлив, когда узнает.

***

      Мир приходит в равновесие после рождественских праздников, заполняясь обыденной суетностью, раздражением и белой грустью. Неубранные яркие гирлянды теплят светлые моменты, передышку в жизни, воспоминания о безделице. Но безликим нет особого дела до мигающих лампочек и шуршащей фольги, они с раздражением спешат на работу, кусаются на падающий снег и искристые фонари.       Недзуми грызёт обкусанный ноготь, рассматривает вал снегопада, скрывшего внешний мир, погрязший в ледяных оковах мрачной королевы. Хлопья налипли на окна, что ни зги не видно, только непрозрачные узоры инеевой паутины, что словно трещины на ветхом полуразвале, дунуть посильнее и домик сложится лучше карточного. Рядом сновали дети в ярких свитерках, что навязала воспитательница в размышлениях бессветными бессчётными ночами, они радостно бегали с новыми игрушками, полученными ещё на Рождество, но всё отзывающихся в маленьких сердцах яркими пятнами. Недзуми не обращает внимания, когда в него врезается маленькая девочка, что шарахается как удара, ожидая криков, раздражения и больного взгляда. Но до неё нет никакого дела до сих пор, и она убегает дальше играть, продолжая иногда оглядываться на такого непривычного недоброго Недзуми.       В кружке плещется холодная муть кофейной жижи, что не оставляет въедающихся полос, пропитывающих керамику насквозь. От топота по поверхности идут круги, размывая размышления, охватывая гадальческими сетями со звоном золотых колец–браслетов, заталкивая всё дальше в тёмную прострацию.       Он поднимается со стула и, забрав куртку с вешалки, уходит, негромко хлопнув дверью.       Торговый квартал безжизненной лужей растекается между белых артерий, изредка вспыхивая смехом и музыкой из разгорячённых заведений. Дорога до пекарни подобна казне, пути на смертный алтарь, добровольной петле. Редкие безликие хищно оборачиваются, выпячивая слюнявые языки, цокают заточенными когтями да распевают трены. Из-под их распахнутых плащей доносится звон металла и отрубленных голов.       К обеду снег немного успокаивается, теперь укладывающегося ровными сугробами, убаюкивая метрономовым спокойствием, позволяя разглядеть чуть в отдалении до защемления знакомый перекрёсток. Пекарня маячит шпаговым шпилем, покачивается деревянная вывеска алым знаменем. Призывно щебечет родная болотная зелень, шахматы пола и мешанина терпкого, переслащенного и зернового. Кофейня сияет начищенными стёклами, глухотой древесины, старыми связями. Но в горле не сворачивается слюна от предвкусиябывшего любимого кофе, его холодной пены, переизбытка крепкой горечи, кипятка картонного стакана. Мельтешащие тени раздражают глаз, вызывая только рвоту. Недзуми стряхивает наваждение и шагает к личной плахе.       Заходить страшно. В голове прокручиваются мантрой книжные слова, что затёрты памятью до дыр. Но легче не становится, растекается по телу безликий яд, отмороженность голосов и плавленость действий. Мостовая торгового квартала стучит о сбитые каблуки ботинок, отдаваясь в голове оглушающей канонадой, разрухой до разбомблённых подвалов и последней жизни. Внутри цветёт мёртвая преданность, вспаханная на сожжённом доверии, брошенной да растоптанной щенячьей вере, детской наивности. Свинцовая хватка на горле давит мышьяковым воздухом, урановые перчатки прожигают, пузырится кожа, подсвеченная фосфором.       Он боится, боится признать сам себе, что его рук дело их размолвки, боится показаться на глаза и почувствовать себя ненужным да отвергнутым. Жизнь только немного замаячила ярким светом с задорным звонким смехом. Попросить прощения будет сложно, но он хочет это сделать. Пекарня и её обитатели резонируют чем-то безмерно родным, таким необходимым, а он чувствует себя беспомощным.       — Здравствуйте, — задорный голос, что он так боялся услышать. Услышать, как его прожигает ненависть да презрение, как в отвращение кривятся пухлые губы, как взглядом прогонят прочь. Но Сион недоумённо всматривается в словно забытые черты, чуть дрожит да скашивает глаза. — Я могу вам чем-то помочь?       Недзуми мнётся у порога, совершенно не зная о чём говорить, как оправдать свой приход. На что он вообще надеялся? Что Сион поймёт его без слов? Сам бросится с извинениями или будет подталкивать его?       Недзуми трёт руки, обдумывая причину, но бросает совершенно неясное желание.       — А не сделаешь своего кофе?       Неожиданно, и для себя, он начинает играть. Разматывает шарф, самоуверенно смотря в глаза опешившему Сиону, блестит раскалённой сталью да приподнятыми уголками. К перчаткам, что уже валяются на столе, летит серый отрез ткани.       Принц слегка кивает да скрывается под отчищено-застиранными шторами. Недзуми выдыхает, получая краткую передышку в их игре. Он видит напускную обиженность Принца, его из рук вон плохую игру и всплывающие чувства, что тот доволен его видеть, хоть не хочет этого казать.       Пока тот возится на кухне, гремя металлом посуды, Недзуми осматривает подзабытые, но впечатанные образы. Небольшое светлое помещение, что пропиталось запахом дома с вечной любовью, расплавкой слишком большого сердца для одного человека и волшебством. Полки заставлены еще тёплой выпечкой, слегка пускающей дымовые кольца-послания, источающей дурманящий аромат, крадущий рассудок, что без жирного да набитого до отвала пакета не уйти. Между подносов снуёт мелочь, играющая в кошки-мышки, сметающая залёжанную сахарную пыль, перескакивающая плети пряных трав да увёртывающая от усмиряющего Паршивца. Недзуми посмеивается, наблюдая за детворой, хоть насмотрелся в детдоме на подобное. Оглядывается дальше, поприветствовав Паршивца кивком и давая фору мелочи в неравном беге, рассматривает невиданных ранее драконов с пьянящей чешуёй мерло, дурманом жёлтого шартреза в узком разрезе глаз. Они примостились на яблочных штруделях, отмяли им верх, устраивая гнёзда. На плечо заскакивает Паршивец, недовольно бьющий хвостом, метящий собственность нитями тягуче-ломкой карамели, он тоже всматривается в дракончиков, будто не местных, иноземных приходцев.       Недзуми оборачивается от быстротечных драконов и садится на стол, рядом пропахло травами, чесноком и маслом. Он принюхивается, пытаясь разобрать чего такого нашпиговали, чуть не носом трётся, хоть знает, что неприлично, задыхается от смешков позади.       — Недзуми?       Его прошибает током, откидывает на другой край стола, а кот ластится без конца. Ему стыдно, что застукали за такими непотребствами, посчитали глупым да без приличиев.       — Пойдём наверх. Я не хочу здесь сидеть, — и Недзуми его понимает, слышит не сорвавшиеся с языка слова «здесь слишком открыто», подхватывает разбросанные по столу вещи. Но его останавливают. — Закрой, пожалуйста, пекарню. Всё равно народу сейчас немного.       Пока он возится с ключами в дверном замке, Сион уже на втором этаже, и Недзуми не торопится, давая им обоим время привести мысли в порядок, вскрыть заготовленные фразы. Но вечно оттягивать момент не получится, так что он идёт следом, а рядом трётся в поддержке Карамельный Паршивец.       Сион сидит к нему спиной, когда Недзуми поднимается. Здесь всё осталось по-прежнему, как он помнит: фотография на комоде, лёгкие шторы на окне и раскалённая между ними атмосфера. Недзуми задыхается, стопорится на входе и обдумывает всё сотворённое им. Но стоять, уперев взгляд в согнутую спину, он больше не может.       — Так чего ты хотел? — предложение проходится ножом по сердцу, обжигая и так искалеченную плоть. В голове путается всё, что так хотелось сказать, оседает на кончике языка, но остаётся проглоченным. Он отводит глаза. Слишком много уже наговорил и испортил, ему необходимо время уложить по полкам подготовленную речь.       Молчание затягивается. Никто не прикасается ни к булкам, ни к кофе, всё остывает, замирая в неприятной желейности и наполняясь кислотностью. Паршивец смирно лежит у края, чуть вздрагивая пышным хвостом, привлекая к себе всё внимание.       — Прости, я не должен был быть таким резким.       — Что? — Недзуми смотрит на опустившего взгляд Сиона, что вертит в руках холодную кружку, всматривающегося, как он утром, в подводную кофейную гущу. Ваше Высочество, за что вы извиняетесь? Опять берёте на себя всю вину, делая из себя подлеца, когда вы абсолютно не запятнаны. Прекратите, пожалуйста, Ваше Высочество, не делайте еще больней. — Ты опять принялся за своё? Какого чёрта, ты снова извиняешься? Твоей вины в нашей ссоре нет ни на йоту, это я всё испортил, когда полез не в своё дело. Так что кончай с этим.       — Но ты не понимаешь! Я ведь был не прав, когда спорил с тобой и говорил, что уйти от отца я не могу.       Чужие крики он не слушает, заново укладывая в голове, что эта чёртова, проклятая статуэтка, опять, снова берёт на себя вину, просит прощения. Дурацкий Принц, что не желает сбрасывать с себя роль жертвенника. Хотя где-то в глубине отпечатывается, что мозги Принц-то вправил немного, подселил в холодный фарфор живого разума.       — Да заткнись ты, пожалуйста!       Резко подскочив, потревожив Паршивца, что сонно шипит камелью да плавленным сахаром, он подходит близко, зажимает в пустом пространстве, не давая вырваться, опускается перед носом и дышит в приоткрытые губы. Всё очень неожиданно, Сион хватается за край стола, сжимая дерево со всей возможной силой, стараясь хоть немного отстраниться.       Недзуми притягивает к себе, помня о старых ранах и не зная о новых, держит осторожно, стремясь не причинить вреда, накрывает губы, заставляя замолчать, забыть о глупостях в снежной голове. Получается скомкано, дёргано и нереально.       Он отстраняется, смотря на ужас в вишнёвых глазах, неосознанность происходящего, давится от мяуканья и янтаря. В голове раздрай надвое: крик о побеге на дальние берега и желание замолить грехи, ползая на коленях. Решение принимается независимо от головы. Он хватает свои вещи и шнурует сапоги у порога.       Пальцы смыкаются на плече, осторожно зовя обернуться, они дрожат, растеряв всю силу. Недзуми только и хватает, что бросить взгляд себе за плечо. Не него смотрят битые вишнёвое стекло, преступная аллергическая лихорадка, разбросавшая по фарфоровой коже алые пятна в тон глазам. В них немая просьба: «останься». Робкая, но такая настоящая улыбка на розовых губах.       Смотря на Сиона, Недзуми чувствует себя взъерошенным воробьём, испуганным маленькими трудностями, перед благородным чёрным лебедем. Он не может прийти в себя, клянёт, что не удержал чувств при себе, позволив им хозяйничать. Но его тянут обратно, заставляют вернуться и принять свою судьбу.       Сион глаза в глаза, и улыбка становится только уверенней.       — Если это было твоё признание, то я тоже.