Кумир

잘 나가는 아이돌 랩퍼 그 이면에 나약한 자신이 서 있어 조금 위험해 우울증 강박 때때로 다시금 도져 hell no 어쩌면 그게 내 본 모습일 지도 몰라*

За каждым успешным айдолом рэпером Есть слабая самооценка, это немного опасно Порой я снова погружаюсь в депрессию и чувствую принуждение Нет, в любом случае я даже не знаю настоящий ли это я

Строчки обрываются, не получив концовки. Над пожелтевшей дешёвой бумагой раздаётся тяжёлый вздох и мерзкий скрип потревоженной мебели; тонкие бледные пальцы с яро выделяющимися костяшками сжимают чёрную дорогую ручку, постукивают её грифелем по кончику листа, оставляя бледно-синие точки, и, спустя пару секунд, резко дёргаются, зачёркивая недавно выведенные слова. По ту сторону толщи стеклопакета падают, разбиваясь об асфальт, литры прозрачных капель. Шум, приходящий с улицы, отвлекает. Пальцы неаккуратно бросают ручку на стол, зачёсывают высветленные волосы назад и прикрывают уставшие глаза с сетью полопавшихся каппиляров. Их обладатель, Мин Юнги, откидывается на спинку стула из чёрного дерева и переводит взгляд на стоящий в углу комнатный рояль, такой же тёмный, как и всё вокруг. Смотрит и почти слышит исходящие от него фантомные звуки. А потом тихо матерится себе под нос и неглядя подцепляет тонкую сигарету из раскрытой на столе пачки. Юнги вдыхает глубоко, закуривая, и прикрывает глаза. Дым въедается в лёгкие, пропитывает их насквозь; никотин просачивается во все уголки сознания, в кровь, и тело расслабляется. Он устал. Он, Мин Юнги, чертовски устал от всего — от своей работы, которая есть, но которой нет, от своей скучной, однообразной жизни, от своей известности в неизвестности. Думая об этом, он невольно кидает взгляд на стену перед собой, где даже в полумраке комнаты способен рассмотреть большую фотографию, на которой он сам, на сцене и с гитарой, а вокруг люди, много людей — парень в тёмных очках сжимает его плечо, а остальные стоят рядом, позади, сидят на краю сцены и под сценой, подняв руки в кадр. Тогда он, Мин Юнги, был известен как Шуга и собирал полный зал, принося владельцу клуба, который в очках на том самом фото, немалый доход. Юнги сглатывает, отводя взгляд и снова затягиваясь. Неглядя тычет рукой в пепельницу на краю стола, вспоминает, что она переполнена, и скидывает пепел в одну из множества пустых кружек из-под выпитого кофе. Когда сигарета почти выкурена, Юнги кидает её в ту же кружку, оставляя дотлевать фильтр. Из краёв вытекает лёгкий пахучий дым с привкусом ментола, пропитавший всё в этой квартире, но хозяин и не думает открывать окно — ему и без того зябко, а на улице холодный противный ливень. Мин Юнги снова вздыхает, глядя на фотографию, где ему всего, кажется, восемнадцать лет, и встаёт босыми ступнями на холодный ламинат, тут же легонько вздрагивая. Он проходит мимо рояля — писать музыку, как и исполнять, он уже давно не может, и все попытки, как и та, что была несколько минут назад, заканчиваются неудачей, — и идёт из комнаты, окрещённой творческой, в ванную. На часах — пять сорок вечера, для сна рано, для работы поздно. Хотя, о какой работе идёт речь — в студии Юнги не появлялся несколько месяцев точно, возможно, почти год — он уже не считал. Заработанные с двух проданных альбомов деньги и не думают кончаться, ведь Шуга звезда неприхотливая, никогда не тратил деньги зазря и вёл однообразную жизнь. Даже питается одной и той же едой уже несколько лет. И вот, стоя в душе, под тёплыми струями расслабляющей воды, и слушая, как из встроенного в кабинку радио доносится какой-то невероятно популярный нынче трек, Мин Юнги думает, когда всё пошло не так. Когда его бурная, весёлая молодость переросла в заезженную пыльную старость, потеряла краски и запахи? Наверное, думает снова Юнги, когда из-за нарастающей популярности он лишился всех своих друзей. Наверное, шепчет голос внутри, когда от одиночества и горя он стал пить не только кофе по вечерам. Наверное, когда его покинула муза. Вот, что больнее всего било ему в грудь. Когда шаг за шагом он отдалялся от мира, в котором родился и рос, приближаясь к миру высшему, миру известности и привлекательности, он не замечал, что там, позади, остаётся всё то, что вдохновляло его на пение. Всё то, о чём он писал стихи и рэп. Всё то, чему он посвящал себя, постепенно пропадало, но он, ослеплёный своей популярностью, не обращал на то внимания. А когда очнулся, когда снял с глаз новые, подаренные каким-то крутым продюссером розовые очки, было настолько поздно, что боль от потери не просто захлестнула — утопила Юнги в себе. И вот, теперь он один, живёт в хорошей квартире на отшибе, с забытым именем и любимыми инструментами. И пусть последние недели он совершенно ничем не занят — разве что, редкой уборкой и стиркой, — он чертовски устал. Устал от скуки, от безделья. Выйдя из душа, Юнги со вздохом останавливается в спальне перед зеркалом, с безразличием разглядывая себя в отражении, даже не надеясь в нём найти что-то от прежней жизни. Его бледное, не получающее достаточного количества солнца, тело сверху донизу покрыто тёмными чернильными рисунками. Они есть везде — на руках от кистей до плеч, на ногах от пальцев до бёдер, на шее, спине, торсе, даже за ухом. Он помнит каждую татуировку, когда и зачем она была сделана, каким мастером и каким пистолетом. Юнги поднимает руку и разглядывает через зеркало огромный чёрный цветок на тыльной стороне ладони, с которого начинается «рукав» — его первая татуировка, он сделал её после своего первого концерта. Он делал по одной или по две после каждого, не пропускал ни разу, и к тому моменту, как выступления прекратились, у него уже были полностью забиты руки и пара узоров украшала шею. Но по-настоящему страстно Юнги увлёкся тату уже после, когда боль физическая стала приносить удовольствие, перекрывая боль душевную. После последнего концерта Юнги бывал в салоне по нескольку раз в неделю, даже не думая про предостережения мастеров и не соблюдая никакие рекомендации. Мин успокоился лишь тогда, когда всё его тело было заполнено рисунками, эскизы которых он, в основном, рисовал сам. Оторвав взгляд от блестящей поверхности и насухо вытерев тело, Юнги отходит в сторону и смотрит в окно. Свинцовые низкие тучи сливают на город целое море, желая затопить полностью, изничтожив всякую жизнь внутри. В такую погоду он никогда не выходит на улицу. Но. Юнги устал настолько, что, останься он ещё на пару минут дома — и закончит жизнь в очередной бутылке отменного виски. Именно поэтому он быстро надевает любимые рваные джинсы. Именно поэтому распыляет парфюм поверх растянутой, но тоже любимой майки. Именно поэтому слегка подводит глаза, натягивает кожанную куртку, непромокающие берцы и вылетает из дома, едва не забыв зонт и сигареты.

***

Куда идти он поначалу не знает, но, проходя одну за другой пустые улицы, видит мокрую вывеску на заборе. На ней изображён какой-то парень довольно приятной внешности, в руках у него гитара, почти такая же, как была у Юнги, но привлекает Мина не это. Вверху на вывеске надпись — сегодняшнее число и название клуба. Того самого, в котором когда-то крутой рэпер Шуга набирал толпу. Он сверяется с часами на руке и понимает, что выступление этого парня идёт уже восемь минут как. Дойти до клуба — минут пятнадцать, и Юнги поддаётся странному и смешному ностальгическому порыву, перехватывает удобнее зонт и, ускоряясь, идёт в сторону клуба. С каждым новым шагом, избегающим лужи, Юнги становится всё более неспокойно; когда, выйдя из-за поворота, он видит знакомую светящуюся надпись и спуск в подвал — у него спирает дыхание и начинает потряхивать руки. Он был здесь последний раз, кажется, года три назад. И последнее посещение не помнит вообще, только примерно. Но свой первый раз помнит прекрасно. Ему тогда было лет шестнадцать. Он, совсем ещё юный, ничем не испорченный парень впервые шёл гулять с друзьями «по-взрослому». То была ночь, он сбежал из дома без ведома отца и матери, и оттого ощущения были острее. Он волновался так же, как сейчас. Юнги отрывается от этих воспоминаний и приближается ко входу вплотную. У двери, всё такой же чёрной, подсвеченной круглыми лампочками, стоит молодой высокий сикьюрити. Раньше тут работал Джексон — Юнги помнит того мужчину с бородкой и вечно в круглых очках, который пропускал его с улыбкой, едва завидев, и желал отличного выступления, обещая прийти к последней — его любимой — песне. Юнги становится грустно, и он, тряхнув головой, спускается по ступенькам. Сикьюрити спрашивает у Юнги билет — сегодня же концерт того парня с вывески, — но у Мина его нет, так что, всунув работнику три купюры высокого номинала, он всё же протискивается в клуб без особых проблем. Внутри пахнет никотином и спиртом. Сильнее, чем раньше. Юнги оглядывается, подмечая каждую изменившуюся вещь — начиная с расположения бара и заканчивая цветом стен и пола. Клуб действительно сильно изменился, но за барной стойкой до сих пор огромная надпись «Life is a moment», под низким потолком так же висят в хаотичном порядке редко и почти незаметно мигающие лампы — между прочим, его идея, — а там, на сцене, до сих пор висит его любимый плакат с изображением стакана с коктейлем, украшенного сердцем вместо лимона. Это символ клуба, но Шуга, восходя на сцену, всегда думал, что это его символ удачи. И действительно, каждое его выступление здесь было удачным, вплоть до последнего. И лишь когда он начал петь в других местах жизнь начала катиться вниз. В клубе шумно, у сцены много людей, хоть и не столько, сколько собирал Мин, но больше, чем наберёт выступающий впервые. Толпа что-то наперебой выкрикивает, некоторые девушки по-визгивают, но никто не поёт. Шуга сверяется с часами вновь — он опоздал на концерт всего на двадцать минут. Видимо, думает он, сейчас сменяется песня, и отходит к стене неподалёку от сцены, наблюдая за происходящим на ней. Юнги не хочет, чтобы его кто-то заметил или, тем более, узнал. Но вот, на сцене появляется тот самый парень — толпа снова оживляется и кричит. Он улыбается, подмигивая, поднимает гитару вверх — и крики становятся яростнее. У парня типичная корейская внешность, на вид ему лет двадцать-двадцать два, на нём чёрные рваные джинсы с цепочкой на бедре, массивные тёмные сапоги и расстёгнутая кожанка, под которой — футболка с надписью «The Rolling Stones». Парень садится на стул — все сразу смолкают, словно по команде, — поднастраивает гитару, пробегает пальцами по струнам и, устремив игривый взгляд в зал, даёт аккорд. Мелодия ритмичная и весёлая, чистый, пожалуй, лёгкий рок. Когда парень начинает петь — у Юнги в который раз перехватывает дыхание. Голос завораживает, притягивает внимание, манера исполнения чем-то напоминает Курта Кобейна. И вот, дело близится к припеву, и зал начинает подпевать — чётко и громко, точно зная слова. У Юнги сжимается сердце, он почти видит себя на сцене, читающего рэп, и вот, на припеве, зал так же, как и сейчас, подпевает ему. Когда-то он был там, на сцене, заводя, а не здесь, в зале, заводясь. Но, между тем, молодой певец Мину очень даже нравится. Его музыка не тяжёлая, какая-то немного антикварная, напоминающая The Beatles или тех же The Rolling Stones. И Юнги это очень нравится — его первые песни были такими же. Он стоит и слушает, не шевелясь, весь дальнейший концерт. Подмечает в парне на сцене любые изменения и открытия, будь то серёжки в ушах, выглядывающая из-под рукава татуировка, подводка на нижних веках, или появившиеся капли пота, ссутулившиеся ближе к концу плечи и улыбка вынужденная, усталая. В конце парень очень грамотно благодарит зал, по-детски кланяется, слушая крики благодарности, и уходит со сцены в сопровождении охранника в гримёрную. Юнги отмирает, хмурится, и выходит из клуба через другой выход к месту для курения. Об этом выходе всегда забывали и редко использовали, поэтому людей тут немного — человека три, и то стоят поодаль. Мин отходит от двери, достаёт сигареты, зажигалку и немедля затягивается. После хорошей музыки на душе у него спокойно. Дождь на улице закончился, хотя всё равно очень холодно; и Юнги рад, что вышел из дома. Не смотря на опасения и страх его никто не узнал, что безумно радует. И Шуга никогда не признается, что где-то вглубине узнавание ему всё же требовалось. Он закуривает вторую сигарету, наблюдая за погружающимся в сумерки небом, когда из-за той же двери выходит тот самый певец. Юнги присматривается к нему, потому что вблизи парень какой-то другой, и с иронией думает, что не знает его имени, потому что на той вывеске оно было почти размыто и непонятно, а теперь прочесть было негде. Парень, выше Мина и гораздо шире в плечах, отходит в сторону, достаёт из кармана сигареты и коробок со спичками, в котором оказывается всего одна. Он цыкает, смешно хмурясь, и осторожно поджигает её. Но ветер и сырость подставляют парня, и спичка, едва загоревшись, тухнет. Музыкант тихо разочарованно стонет, прикрывая глаза и ладонью расчёсывая мокрую после выступления чёлку. Оглядывается по сторонам, видит Юнги и, почему-то помедлив, подходит. — У вас будет закурить? — интересуется он, встречаясь с Мином взглядом. И взгляд этот пытливый, настороженный, и даже, кажется, неверящий. Юнги кивает и достаёт зажигалку, пыхая огоньком, тогда как парень закуривает. Музыкант тут же сильно затягивается, блаженно прикрывая подрагивающие веки, и встаёт рядом со своим спасителем. — Благодарю, — говорит он, открывая глаза. И снова взгляд на Юнги — теперь уже немного радостный и сильнее прежнего заинтересованный. Шуга чувствует себя некомфортно. На него никто и никогда так не смотрел — разве что, владелец этого клуба, когда молодой Юнги впервые попросился на сцену. И вот, он снова немного нервничает, но в этот раз ему совершенно неясно, что этот парень хочет. Минуты три спустя Юнги не выдерживает и смотрит парню глаза в глаза, с явным вопросом — чего тебе? Тот усмехается, лишь на секунду опуская глаза, а потом говорит: — Я вас узнал. И внутри у Юнги всё сразу же скручивается в спираль и покрывается тонкой ледовой корочкой. Нет. Быть не может. — Вы — Шуга. Или может? Мин Юнги на секунду теряется, ему становится страшно и неловко. Он переминается с ноги на ногу, и, прочистив горло, отвечает словно безучастно: — Вы ошиблись. Я не знаю, кто такой Шуга. Мину приятно и неприятно сразу. Он слегка напуган, потому что не знает, что этому парню даёт то, что он Шуга, и взолнован, потому что, блять, узнали. Его, блять, ещё помнят. — Не-е-ет, — тянет музыкант, — я уверен, что вы — Шуга. Я вас видел, в этом же клубе, четыре года назад. Ходил на ваши концерты. На все. И у Юнги подгибаются колени от этих слов. Этот малец, который, наверное, школу только-только закончил, был на всех его концертах? Билеты на которые продавали только совершеннолетним? Да ну, смешно. И Юнги смеётся. — Парень, не заливай. На эти концерты малышей не пускали. — То есть вы уже не отрицаете, что вы — Шуга? И Мин сглатывает. Блять, вот это он облажался. — Слушай, не знаю, что тебе от меня надо… — Ничего, — перебивает, улыбаясь, музыкант. — Просто рад вас видеть. Вы были моим кумиром, а потом резко исчезли, и никто о вас ничего не знал. Да, думает Юнги, для своих слушателей он исчез резко. Но сам ещё задолго до последнего концерта знал, что вылетит из мира музыки, как пробка из бутылки шампанского. Мин смотрит, как парень рядом улыбается, о чём-то думая, и снова затягивается. Когда с его уст срывается сизый дым, он говорит полушёпотом, хмурясь: — Некоторые даже утверждали, что вы умерли. У Юнги сердце сжимается сильно-сильно, настолько, что на глаза наворачиваются слёзы. — Да, — шепчет он, — так и есть. Шуга умер. Шуги больше нет. Он прикрывает глаза и трёт их ладонью. Сигарета, выкуренная наполовину, падает из ослабевших пальцев под ноги. Юнги говорит себе, что глаза слезятся от попавшего в них дыма; колени трясутся и Шуге как никогда нужна поддержка. Которую он потерял. Но вот, совершенно позабыв о реальности, Мин чувствует, как за локоть его поддерживает сильная рука. Точно. Он же здесь не один. Юнги сразу же дёргается, приходя в себя, смотрит на стоящего рядом музыканта тяжёлым взглядом и отстраняется. — Ладно, парень, ты классно выступил, мне понравилось, но я должен идти. Музыкант улыбается и, когда Шуга начинает уходить, ловит его за рукав кожанки. — Я рад, что вы в порядке, и ещё больше рад тому, что вы были на концерте. Вся моя музыка посвящена вам. И сразу же отпускает, с полуулыбкой уходя в другую сторону.

***

Когда Юнги приходит домой — на часах два часа утра. Он, не включая свет, проходит в творческую, скидывает с себя кожанку, и, прикусив фильтр сигареты, садится за рояль. Мину плевать, что о нём будут думать соседи, которых, возможно, разбудит его ночной концерт. Он прикрывает глаза и впервые за очень долгое время музицирует. И у него получается. Мелодия то плавная, то быстрая, скачет от джаза к строгой классике, но спустя полчаса Юнги узнаёт в своей игре нечто отдалённо похожее на то, что он сегодня услышал. С ним такого не было давно. И он никогда так не впечатлялся музыкой и людьми. Этот парень, его поклонник, Юнги понравился. Кажется, этот парень вдохнул в Юнги что-то свежее. Поэтому утра Мин ждёт с нетерпением. Он не ложится, потому что не может и не хочет спать, он то садится за рояль, играя, то курит у окна, встречая рассвет. Около пяти Юнги идёт в душ, чувствуя, как волосы и тело пропитались запахом никотина. Ему почему-то смешно до жути от этого, потому что раньше он всегда контролировал порции поглощаемого дыма за сутки, а тут выкурил полторы пачки за несколько часов. Ему становится слегка противно, он находит на полочках в ванной новый, подаренный кем-то давным-давно гель для душа с приятным ароматом мяты и бергамота, берёт самую жесткую мочалку из имеющихся и трёт всё тело, трёт до красных пощипывающих полос, чтобы наверняка смыть этот въедливый запах. Тщательно вымывает голову тем же гелем, потому что запах приятный, а свойства с шампунем те же, и когда выходит в гостинную — морщится, потому что и там всё в этом горько-ментоловом запахе. Юнги впервые так сильно хочет ощутить свежесть. Он распахивает все шторы, открывает окна; собирает валяющиеся тут и там бумажки с текстами, выбрасывает добрую часть, оставляя только самое лучшее, моет чашки с присохшей ко дну кофейной гущей, вытирает густую, впитавшую никотин пыль со всех поверхностей, моет пол и даже разбрызгивает по квартире самый свежий одеколон из найденных. Ему хочется обновиться, очиститься, выкинуть весь мусор как из квартиры, так и из головы. Он убирается тщательно, вспоминая привередливого и ворчливого педанта Леви из японского аниме «Shingeki No Kyoujin», отожествляя себя с ним, и грустно усмехается — он титанов не убивает, жизнью не рискует и не лучший боец человечества, но устаёт так же колоссально. Ближе к десяти утра, когда в квартире становится чисто и свежо, а на широком балконе висит и сушится его бельё, Юнги клонит в сон прямо в творческой, пока он ласково, с мягкой дружеской полуулыбкой протирает рояль. У мужчины тяжелеют и слипаются веки, контролировать себя сложнее с каждой секундой и он только и успевает кинуть на пол тряпку и закрыть клавиши крышкой, пока его сознание медленно затухает, не давая хозяину даже добраться до спальни.

***

Когда Мин Юнги просыпается — за окном вечереет и снова идёт дождь. С приятной греющей истомой он встаёт со стула, вытягивает над головой отлёжанные руки и улыбается; в квартире впервые за очень долгое время пахнет свежестью и чем-то приятным, греющим душу. Юнги поднимает с пола тряпку, выстирывает её в ванной, напевая какую-то лёгкую мелодию под нос, и с этой же музыкой ставит на кухне чайник. И вдруг замирает, как громом поражённый. Песня, что так надоедливо тянется на языке, принадлежит тому самому музыканту. Мин срывается с места, как напуганный кот, и буквально бежит в спальню, чудом не сбивая попадающуюся на пути мебель. Мешком падает на стул, от чего тот кренится, резкими, нервными движениями включает компьютер и, с усилием дождавшись, пока загрузится браузер, вбивает прошедшее число и адрес клуба. В первой же ссылке появляется фотография музыканта и имя. Такое же, как и во второй ссылке, как и в третьей, и во всех шести, что он осмотрел. Чон Чонгук. …молодой музыкант из Южной Кореи. Родился в Пусане, 22 года. Исполняет: рок, инди-рок, джаз, поп, рэп. У Юнги голова идёт кругом от осознания того, что всё это — уборка, свежесть и хорошее настроение, — заслуга того самого Чон Чонгука. Который младше Шуги на четыре грёбанных года. Который смог его, Шугу, излечить от хандры одними песнями. Юнги с поражённым видом идёт выключать надрывающийся на кухне чайник, заливает кипяток в стоящую на островке кружку с зелёным чаем и недоумевает, потупив обречённый взгляд. Как такое возможно?

***

Уже через три часа Шуга с хмурым настроем идёт в ближайший бар, источающий всеми стенами запах алкоголя и рвоты, садится за стойку и, не взглянув на бармена, просит стакан чего-нибудь крепкого. Ему в ответ мычат что-то про виски и гремят стеклянной тарой. Мин задумчиво рассматривает вывеску «Курить в помещении строго запрещено!» на стене и фыркает. А после оборачивается на громкое «О, Боже мой!» Бармен смотрит на Юнги во все глаза, удивлённый, возбуждённый и шокированный; он так и замер, не поставив стакан на стол и держа в легонько дрожащей руке. Мин сразу понимает, что к чему — он, всё-таки, не в кепке, не в шапке, и даже не пытался как-то скрыться. Но единственное, что его волнует — стакан, оставшийся у бармена в руке. — Вы — Шуга! Рэпер Шуга! — счастливо шепчет работник бара. — Вот это… Господи! Офигеть! Вы оставите мне потом автограф? Мин недовольно качает головой, но усмехается. — Давай лучше сейчас, пока я трезв. Бармен часто кивает, ставит, наконец, стакан перед мужчиной и немедля протягивает раскрытый маленький блокнот и ручку. Шуга уточняет, как бармена зовут, и чиркает быстрое именное пожелание, калякая ненавистный автограф в конце. Юнги начинает, наконец, ощущать долгожданное расслабление только после четвёртого стакана виски. Янтарная вода, такая горячая, приятно опаляет горло — Мин выпивает пятый залпом. Его наконец-то ведёт. Ему спокойно, уютно и по-настоящему хорошо; когда он выпивал дома, пусть и больше, пусть дороже, на языке всегда оседала горечь, которой сейчас почему-то не было. Юнги пьяно смеётся, глядя радостному бармену в глаза, слушает шутки компании каких-то парней, сидящих за стойкой справа, и довольно поздно осознает, что кто-то тормошит его за край куртки. Мин оборачивается, и видит, — вот это да! — того парня, на чьем выступлении он был. Того парня, из-за которого пришёл сюда. — Оп-на, и ты здесь! — несдержанно бормочет он, усмехаясь. — Я помню, как тебя зовут! Точно помню… Стой, секунду, твоё имя… Оно у меня на языке, прямо вот тут, на кончике… Парень смотрит на него угрюмо, сощурившись, словно способен разглядеть собеседника лучше в клубной темноте. Юнги резко и опасно съезжает со стула, удерживаясь за руки певца, и улыбается. — О! Да, я вспомн… Вспомнил! Чон Чонгук! И что ты, Чон Чонгук, забыл в это недетское время в клубе, а? За своей речью, связь которой удаётся сохранить невероятным трудом, Юнги не замечает, как Чонгук, что-то сказав бармену, кидает на стойку купюры и тащит рэпера за собой. — Юнги-хён, вам не следовало… — Ну, малой, слушай… Ты молодец, я понимаю, взрослый, умный… Красивый, да, небось, всех фанаток перетрахал уже, м? Но я о чем… Славный ты, Чонгук, вот только, не стоит заботиться о старом Юнги. Юнги своё отжил. Сахарок зачерствел и стал кристалликом, да. Язык у Юнги вялый, почти неподвижный — говорить сложно, приходится выжёвывать каждое слово со скоростью улитки, так что, к концу фразы он и Чонгук уже на улице. От свежего воздуха, насыщенного кислородом, а не дымом, Мин пьянеет ещё сильнее. Чонгук придерживает его за руку, куда-то волочит, а Юнги только по-пьяному угрюмо смотрит под ноги, стараясь двигать ими как можно более спокойно. За наблюдением он не замечает какого-то прохожего, от которого Чон его одёргивает, и вот тут на голову Шуги приходит осознание глупого и очевидного факта: — Кажется, я того… Ну, слишком… — Да неужели, — фыркает Чонгук с недовольством. — Если бы знал, что эта ночь закончится именно так — сидел бы дома… — А-а, — тянет Юнги, которого всё больше шатает и у которого начинает кружиться голова. — Так у тебя планы были? Ну прости, котёнок… Ты уже подцепил кого? Я ведь говорил, что сам могу? Иди-и! Юнги пытается оттолкнуть парня, но тот только снова фыркает и крепче сжимает локоть мужчины. — Если бы я кого-то «подцепил», то вряд ли бы тащил пьяную в дрызг тушу экс-звезды к себе домой. — К себе домой? — весело вскрикивает Шуга. — К себе домой, — кривится в ответ певец. — Я же не знаю вашего адреса. — А спросить? — усмехается Мин. Чонгук смотрит на него недовольно и безрадостно. — Я уважаю личную жизнь своего кумира. Шуга смеётся громко и заливисто, потому что — О, Господи! — кто-то его ещё уважает. — Э-ге… Ну, и почему… В смысле, я должен поверить? Вдруг ты этот… Маньяк? Да, маньяк. Ведёшь меня пырять ножом! Хочешь расл… Расчленить! Шуга снова смеётся, но, в разрез со словами, продолжает идти за сопровождающим его парнем. — Хотя… Чон Чонгук, веди меня, куда хочешь! Я облегчу тебе… План? Да, облегчу план, сказав, что меня не будут искать? Чон Чонгук только упорно хмурится, даже не смотря на Юнги, и уверенно шагает к остановившейся у обочины машине со стандартной надписью «Такси». Рэпер усмехается, садясь на предложенное заднее сидение, и честно старается не смеяться, но глупый пьяный хохот всё норовит прорваться сквозь расслабленную челюсть. Водитель машины недовольно косится на него через зеркало, но Чонгук сразу же протягивает деньги. Дальше все едут молча.

***

За поездку Юнги немного трезвеет, но контролировать свои движения всё так же сложно; по жилам растекается горячий мёд, густой и тяжёлый, от него становится чересчур сладко и плохо. Чонгук хватает Мина под руки, вытаскивает из машины и с трудом заводит в подъезд. Проблемы начинаются уже там. Потому что в доме не работает лифт. Чонгук цыкает, смотрит на стекающего к полу мужчину и, не долго думая, берёт тело на руки. Мин громко смеётся, обвивая непослушными руками чужую шею, но замолкает, когда при подъеме по лестнице его начинает укачивать. Чон, запыхавшись, осторожно опускает Юнги на ноги на шестом этаже, доставая ключи. Шуге становится хуже. Он старается дышать через нос, но запах табака от кофты побуждает рвотные позывы. Что-то в животе скручивает, тянет и подступает кислым привкусом ко рту. Юнги едва не плачет. Чонгук осторожно придерживает мужчину под локоть, вводя в тёмный коридор, в котором витает ненавязчивый запах лаванды, но Мину с каждой секундой всё хуже и хуже. Ещё немного — и он не выдержит. — Туалет… — севшим голосом шепчет Юнги. — Где у тебя туалет? Музыкант понимает всё моментально, берёт Юнги двумя руками и стремительно ведёт вглубь квартиры. Открывает какую-то дверь, что-то щёлкает — о глаза разбивается яркий свет, терзающий голову, — стягивает с Мина куртку, футболку и подводит к унитазу. Юнги достаточно опуститься на колени и один раз глубоко вздохнуть. Желудок бурчит, опустошаясь, а мужчина вытирает невольные слёзы ладонями, пока Чонгук разводит какой-то порошок в стакане с водой. Как он оказывается в спальне — Мин не помнит совершенно. Голова кружится, на языке кислый привкус какого-то лекарства, а в животе неприятная пустота. У его парализованных ног сидит мальчишка, старательно расшнуровывающий берцы. На стене, прямо перед Мином, какой-то большой плакат, размером, кажется, в А2. В темноте рассмотреть его не получается, но Юнги и не старается, снова рассматривая тёмную мельтешащую макушку. Мин протягивает руку и пальцы приятно касаются шелковистых волос, пробегаются по колючим кончикам, тянутся подушечками за их утекающими волнами. Голова замирает, позволяет Юнги прижаться ладонью, провести от лба до затылка, перебирая, поглаживая. Парень, наконец, осторожно поднимает голову, настороженно смотря мужчине в глаза; Шуга порывисто вздыхает, осматривая приятный изгиб шеи, кадык, плавно движущийся под кожей, сжатую крепкую челюсть. — Ты красивый, — шепчет мужчина серьёзно. — Никогда не думал, что буду любоваться юношами, но… Черт, ты нереально красивый, пацан. Юнги бездумно оглаживает пальцами висок, шелестит, едва касаясь, по уху, очерчивает скулу, где его ловит рука Чонгука. — Поцелуй меня, — шепчет Мин Юнги, сжимая тёплую ладонь. — Прошу, поцелуй. Чонгук встаёт, и Юнги хочет тоже, но чужая свободная рука не позволяет. Взгляд у музыканта настороженный и немного удивлённый, но он не прогоняет, не отталкивает, и Мин плавится, как масло под лучами солнца; Мину жжётся, Мину тянет, Мину хочется. — Чонгук, — зовёт он. — Чонгук, Чонгук… Я хочу тебя. Поцелуй. Поцелуй, Чонгук. Юнги почти больно от внезапного желания. Мёд в венах греется, сахар плавится, и его заменяет вино, красное, горячее, пьянящее. Чонгук наклоняется, и Юнги трясётся от предвкушения, падает спиной на мягкую простынь расстеленной для него хозяйской кровати. Чужое дыхание смешивается с собственным, два карих омута близко-близко, затягивают в себя, манят, сводят с ума. Но юноша не целует. Подтягивает податливое тело к подушке, снимает узкие брюки и отстраняется. — Спокойной ночи, Юнги-хён, — оставляет он напоследок. А Мин остаётся в тёмной комнате, где так хорошо пахнет лавандой. Закрывает разочарованные глаза, пытается глубоко дышать, и засыпает, забыв о своём желании.

***

Ранним утром Мин Юнги с трудом приходит в сознание. Пробуждение сопровождается ноющей головной болью и неприятной сухостью во рту. Не открывая глаз, Мин слегка хмурится и садится, смахивая пальцами мокрую от пота чёлку. Едва одеяло спадает с плеч, оголённое тело остужает приятный прохладный ветер, тянущийся откуда-то справа. Юнги расслабляется и удовлетворённо вздыхает, наслаждаясь ощущениями. В комнату, не смотря на ветер, пробивается стойкий аромат свежей выпечки с корицей — во рту у мужчины непроизвольно скапливается слюна. Он нервно сглатывает и, задумавшись, резко открывает глаза. Он находится не в своей комнате, и первые три секунды это страшно пугает. Мин обнажён — на нём только боксёры, остальной одежды не видно, разве что у кровати стоят его берцы. Он судорожно оглядывается и замирает. На стене напротив кровати висит множество плакатов — на них и «Nirvana», и «The Beatles», а ещё «Imagine Dragons», «The Neighborhood» и «Panic! At The Disco». Но в центре, прямо напротив Юнги, размером в не маленькую плазму, он сам. Мин, блять, Юнги. Suga. Огромный плакат, где он, подняв микрофон, выкрикивает что-то на эмоциях во время выступления, зажмурившись. Нет. Так не бывает. Он не может. Это не он. И тут Юнги вспоминает. Вспоминает всё, что было вчера, а так же Чон Чонгука, его поклонника, который, как тот сказал, был на всех концертах Шуги. Мин смотрит на себя на стене и смеётся. Вот уж точно, преданный фанат. Дверь в комнату приоткрывается и в проёме оказывается хозяин квартиры, Чонгук, молодой музыкант из Южной Кореи. Юнги смотрит на него, такого не концертного, без косметики и в одних только пижамных штанах в полоску, и не может сдержать усмешки. — Доброе утро, — спокойно говорит вошедший. — Как спалось? — Превосходно, — не задумываясь, отвечает Юнги, переводя взгляд на открытое окно, от которого доносится слабая прохлада. — Воды принести? Мин смотрит на Чонгука отрешённым задумчивым взглядом, замечая «рукава» татуировок и какую-то красивую надпись под ключицей. — Если не трудно, — шепчет он. Чонгук кивает и выходит, а Юнги жмурится, стискивая челюсти и с трудом сглатывая вставшую комом слюну. Юнги честно старался не смотреть. Юнги думал, что ему всё равно. Юнги убеждал себя, что он нормальный. Но, то ли природа обделила его даром самообмана, то ли Чонгук, действительно, чересчур красивый парень. Потому что мужчина закрывает глаза — а перед внутренним взором молодое оголённое тело с несколькими татуировками и красивым рельефом мышц. Мужчина не открывает глаз даже тогда, когда слышит шаги рядом с собой. Он вытягивает вперёд руку, надеясь, что Чонгук поймёт, и тут же ругает себя за это — Чон обхватывает пальцами его кисть и осторожно вкладывает в неё стакан, поднося к лицу. Юнги от этого только только хуже. Хочется отстраниться. Закурить. И очень сильно — трахаться. Он осушает стакан залпом, надеясь, что юноша выйдет его относить, но тот спрашивает: — Голова не болит? Нет, мамочка, — хочет съязвить Мин, но на деле только качает головой. — Что-то не так? Может, вам что-то… — Давай на «ты», Чонгук. И Юнги наконец-то открывает глаза. Музыкант стоит близко, очень близко — тепло его кожи Юнги способен ощутить своим плечом; его тело, стройное и подтянутое, приковывает ошалелый взгляд. Мина ведёт сильнее, чем после виски. Чонгук, наблюдая за напряжённым, словно сжатая пружина, рэпером, ставит стакан на маленький стеклянный стол у кровати, а затем садится на постель. Юнги напрягается сильнее — мышцы спины сокращаются и застывают, как глина, и Чонгук, словно специально, тянет к ним руку. Мин старается не шевелиться; пальцы скользят вверх, затем вниз, спиралью и завитушками, и до него, наконец, доходит — музыкант повторяет узор его татуировки. — Красивая, — говорит Чонгук. — Давно сделал? — Через день после последнего концерта, — шепчет Юнги. Он помнит. Большая узорчатая змея, путающаяся в листьях вьюна — самая большая и сложная татуировка. Её наносили дольше остальных; от неё он получил больше всего боли, стараясь унять физической душевную. Он помнит и никак не может забыть. — До ухода Шуги я знал о каждой. Знал даже мастеров, которые их набивали. Юнги поворачивается к говорящему, сталкиваясь взгляд со взглядом. И в голове вертится одна навязчивая мысль. Чон Чонгук следил за ним. Этот факт Юнги стал подозревать ещё после их первой встречи. И сейчас, убедившись в его действительности, хотел громко рассмеяться. Он кому-то интересен, от самого начала и, кажется, до сих пор. Чонгук скользит ладонью выше, вдоль левой лопатки, через плечо к изгибу шеи, вызывая лёгкую дрожь и мурашки; пальцы оглаживают линию челюсти, застывают у губ и поднимаются к затылку. Юнги не останавливает; ему приятно, нежные прикосновения успокаивают головную боль. Музыкант вплетает пальцы в волосы на затылке, мягко массирует и оттягивает — Мин едва не стонет. А потом Чон возвращается ниже, цепляет подушечками подбородок и вынуждает Шугу смотреть себе в глаза, ровно напротив. Одно горячее дыхание меж влажных губ — и Юнги не смеет прикрыть глаз, наблюдая, как Чонгук касается его губ. Поцелуй осторожный, по-детски невинный, но дыхание у Мина сперает моментально, живот скручивает, словно от удара, и сердце охватывает приятное волнение; Чонгук трепетно прикрывает веки, и его подрагивающие ресницы — невероятное зрелище. Парень второй рукой оглаживает его шею, и Юнги позволяет себе расслабиться, ответить, впустить. Музыкант становится ближе, прижимает мужчину к себе, углубляя поцелуй. Шумное дыхание и влажные мазки губ — всё, что нарушает покой в комнате. Чонгук отстраняется медленно, развязно подхватывая языком тянущуюся меж их с Мином уст нить слюны. В его глазах уверенность и серьёзность, никакого испуга, никакого стеснения; мужчина смотрит и не может не любоваться. — Почему ты не сделал это вчера? — спрашивает он. — Я хотел, чтобы ты видел ясно. И чувствовал трезво, — слышится в ответ. Юнги усмехается, очерчивая большим пальцем выступающие полоски рёбер Чонгука. Под ключицей у того красивая каллиграфическая надпись «Life is a moment», вынуждающая рэпера улыбнуться. — Так, значит, я тебе нравлюсь? — спрашивает он. Чонгук кружит, едва касаясь, пальцами по позвонкам. — Более чем. Мин Юнги усмехается, признаваясь и себе, и юноше: — Ты мне тоже. Они молчат несколько минут, изучая друг друга, обмениваясь осторожным прикосновениями и спокойным дыханием. — Ты сам пишешь песни? Парень кивает, прикрывает глаза и, смелея, опускет голову Мину на плечо. — И все они посвящены мне? Ощущая, как мягкие губы влажно касаются шеи, Юнги понимает ответ. — В одной из песен были такие строчки: «Пусть звёзды сияют, сгорая все разом на небе, Но свет твоих глаз всегда будет ярче оных». О каком свете ты говорил? Чонгук отстраняется, заглядывая собеседнику в глаза, и немного хмурится. — Я уже говорил, что был на каждом твоём концерте. На первый попал случайно — мы с другом впервые решили пойти в клуб, наврали родителям и заплатили кучу денег охраннику на входе, чтобы он нас впустил. Мы попали как раз к началу. Ты тогда пел… Мне сразу понравилось. Твоя музыка была как раз в моём вкусе. Мы слушали не отрываясь. А потом… Я заметил, что когда ты пел, ты словно светился. Выглядел невероятно одухотворённым, пожалуй, счастливым и влюблённым в музыку. И это отражалось в твоих глазах. Они светились. Серьёзно светились — никакая лампа в клубе не освещала помещение лучше, чем твои глаза. Юнги слушает внимательно, смотрит и запоминает каждое движение мускул — у Чонгука потрясающая мимика. Слушает и улыбается, потому что рассказ этого парня напоминает ему, как он, в самом деле, любил то, что делал; как он мечтал выступать, петь и радовать людей; как он, Мин Юнги, был счастлив во время своего первого концерта. Чон Чонгук, такой незнакомый, будоражит в Юнги яркие, словно свежие фотокарточки, воспоминания, которые, к его изумлению, не причиняют никакой боли; своей кроткой улыбкой поднимает из глубин пыльной, как древние фолианты, души неразборчивые, чуждые, но такие приятные ощущения. Юнги хочется думать, что это оно — то самое, заветное вдохновение. И не хочется признавать, что это что-то большее. Чонгук кладёт ладони Юнги на плечи, легонько массирует и надавливает, призывая откинуться спиной на простыни, поддаться порыву искушения, позволить. И Мин Юнги позволяет, не думая, не желая сожалеть о том, что не позволил. Чонгук садится сверху, склоняется и целует; поцелуй мягкий, но развязный, наполненный возгорающимся желанием. Юнги касается рельефной талии, гладит, сжимает в ладонях; Чонгук целует рвано, подаваясь к губам и отстраняясь, влажно опаляет дыханием щёку, подбородок, языком ласкает подставленную шею. Они знают друг друга день, но отдаются так, словно вечность являются страстными любовниками. Когда музыкант оставляет терпкие горящие засосы на шее — Мин тихо стонет сквозь губы. Когда музыкант целует ключицы, дышит пьяным воздухом в грудь, покрытую влажными узорами — мужчина захлёбывается душащим и топящим желанием. А когда музыкант соскальзывает с чужих колен на пол, раздвигая их, и тянет по ногам тёмную ткань боксёров — Юнги закрывает глаза от блаженства. Один взгляд вниз — и Мин Юнги умирает; Чонгук дразнит, облизываясь, и дует на налитый кровью возбуждённый член. У Мина от этого по всему телу мурашки и неконтролируемая дрожь, и он только и может обхватить пальцами подушку под головой. Парень подаётся ближе и лижет. Лижет пошло, не стесняясь, лижет умело — от основания и до головки, снизу вверх и сверху вниз, задевая мокрым языком, с которого по-блядски стекает слюна, яички. Мин стонет и рвано дышит, а Чонгук всё лижет, целует и дует, раззадоривая. — Блять, — ругается рэпер. Потому что молчать нет сил, терпеть нет сил, дышать нет сил. А Чонгук мычит и вбирает в рот. Скользит языком по щелке, играется с уздечкой, насаживается глубже и сосёт. Юнги трясёт и колотит, ему чертовски хорошо — так, как никогда не было; у мужчины на лбу пот и море слюны во рту, ему горячо, влажно, чистый кайф растекается внутри. Потому что Чонгук сосёт сильно, его красивые красные щёки втягиваются, и через натянутую кожу Мин видит очертания своего члена. Так хорошо не бывает! Чонгук с каждым разом вбирает всё глубже, у него во рту горячо и прекрасно, а когда головка касается стенки глотки — Юнги рычит. Терпеть больше нет сил — он поднимается на локтях, впивается пальцами одной руки в чонгуковы волосы и насаживает, грубо и глубоко, до пошлых смачных шлепков и скольжений. Парень хватается за его напряжённые лодыжки и подмахивает головой со знанием дела, виляя, обсасывая и лаская. А Юнги всё трясёт и трясёт, его шпарит накалившийся воздух, ему жарко, влажно, и тело напрягается. Певец это чувствует, меняет угол наклона головы и вбирает круче, а когда пальцы сжимают его волосы с ощутимой болью — стонет, вызывая мощный оргазм вибрацией. Мин рычит, словно зверь, и жмурится, ощущая неземную эйфорию. А Чонгук встаёт и снова забирается сверху, целует мокро и долго, оставляя привкус спермы у Юнги на губах. Стараясь отдышаться, Юнги смотрит на Чона с волнением и интересом. Ему хочется знать, вопрос крутится и вертится на языке, вот-вот вырвется наружу непроизвольно. Глаза музыканта глубокие-глубокие, насыщенного карего цвета, тёплого и густого, в них на дне горит ярким пламенем похоть, нескончаемая и опасная. Мужчина не выдерживает: — Ты делаешь это не впервые. Звучит не как вопрос, и Мин корит себя за несдержанность. Но Чонгук лишь ухмыляется. — Не впервые. Он склоняется, не отрывая взгляда от глаз расслабленного Мина, и целует его грудь, оглаживая руками бёдра. Новая волна приятных мурашек охватывает мужчину от кончиков пальцев до тех мест, где касается парень, и возбуждение возвращается вновь, поволокой накрывая ясный взгляд. — Ты делаешь это с мужчинами, или они с тобой? — сипит он не своим ослабевшим голосом. — Я с ними. Обычно, — отвечает Чон, не отстраняясь. А потом вдруг съезжает на постель рядом и тянет Юнги на себя. — Но хочу, чтобы сегодня ты меня. Мин Юнги никогда не спал с мужчинами. По правде, и с девушками он развлекался не часто, но никогда не представлял, что окажется в одной кровати с мужчиной. Но Чонгук, такой безбашенный, такой красивый, такой возбужденный — большое для него искушение. Юнги придавливает сильное тело к кровати и впервые целует эту нежную, чуть солоноватую кожу, от которой так одурманивающе пахнет пряным гелем для душа. Сжимает в руках рёбра, бёдра; прикусывает, чувствуя, как крепкие руки с татуировками прижимают его к себе. Мужчина целует и целует, нежит, касается, а молодой парень под ним стонет красивым баритоном, словно поёт. И Юнги это сносит крышу. Он стаскивает с юноши штаны с бельём, грубо целуя припухшие губы, гладит руками оголённые бёдра. Чон извивается, жмётся ближе, обхватывает голенями чужую поясницу, а рукой тянется куда-то в сторону, к столику, на котором стоит стакан. Юнги отрывается от его губ и позволяет достать что-то, что лежит на нижнем ярусе, не привлекая доселе внимания, — вазелин. Мину смешно, но вместо смеха из груди вырывается глухой рык. Чонгук берёт его руку, выдавливает на пальцы гель и направляет. Юнги понимает всё сразу — что и как, целует парня взасос, глубоко, пошло, пока пальцы один за другим растягивают. Специфический запах вазелина смешивается в воздухе с запахом секса и Мин стонет прямо Чону в губы. А тот трепетно сжимает его шею, зарывается пальцами в волосы и жмурится, мыча. Мину от такого парня срывает тормоза, он добавляет ещё вазелина и скользит пальцами размашисто и быстро, наслаждаясь громким хлюпаньем и горячим дыханием за ухом. — Юнги, — едва слышно шепчет Чонгук, прося и напоминая. Рэпер шумно сглатывает слюну, размазывая вазелин и природную смазку по своему члену, и снова целует податливого юношу. Тот хнычет, извиваясь, когда твёрдый орган медленно проскальзывает в него. Юнги стонет так громко, что, кажется, на секунду оглушает своего любовника. Он думал, что самое блаженство — это чувствовать, как вокруг члена смыкаются розовые блядские губы. Но как же он ошибался. Стенки ануса пульсируют, сжимаются часто-часто, принося такое небесное удовольствие, что после Юнги не страшно умереть. Он толкается глубже, ещё, до упора, и замирает, прижимая к себе Чонгука. Тот что-то шепчет с закрытыми глазами, поглаживает надплечья мужчины и стонет, когда тот подаётся бёдрами назад. Пара минут — и вот уже Мин срывается на грубый животный темп, втрахивает Чонгука так, что скрипит кровать. Тот стонет, периодически срываясь на крик, насаживается и целует; Юнги думает, что эти минуты станут лучшими в его жизни. Пошлые влажные шлепки заводят только сильнее, толчки рваные, резкие, темп меняется каждое мгновение. Юнги рычит и меняет позу — Чонгук покорно утыкается мокрой головой в подушку, держась рукой за изголовье кровати. Мин входит снова, сжимая бёдра до побеления костяшек пальцев, и двигается широкими махами. Музыкант виляет упругими ягодицами, подставляется под широкую мужскую ладонь, которая шлёпает без раздумий, и кричит от удовольствия. Юнги ускоряется, прижимается грудью к взмокшей спине любовника и кусает того в загривок. Оргазм накрывает так сильно, что обоим не удаётся сдержать громких стонов и блаженных слёз. Мин устало валится рядом с Чоном, тяжело и громко дыша, и впервые за долгое время думает, что он, черт возьми, здесь и сейчас — счастлив. Они валяются на мокром, пропитанном потом и смазкой белье около часа, пока Чонгук не предлагает сходить в душ и позавтракать. Юнги нехотя встаёт, моется вместе с музыкантом, позволяя тому намылить тем пряным гелем спину и плечи, и улыбается в игривый нежный поцелуй. У него легко на душе и страсть как хочется петь. Строчки, красивые и правильные, возникают сами собой, стоит Юнги кротко взглянуть на красивое, мощное тело рядом. Мин сидит за столом и наблюдает как певец, что-то насвистывая, варит в турке кофе и режет тосты. Эта картина такая неожиданно-тёплая, что у рэпера на мгновение спирает дыхание. Уют, — думает Юнги. — Вот, что это за чувство. Кофе Чонгук варит отменный. Они немного разговаривают про музыку, затрагивают темы учёбы, семьи и неплохо беседуют ещё пару часов. А потом Юнги собирается уходить. Мужчина никогда не замечал за собой умения быстро привязываться к людям, но сейчас в нём синим пламенем горит нежелание уходить. Он стоит одетый у двери, поникший и потерянный, и смотрит на одетого в пижамные штаны, такого же хмурого, Чонгука. — Какой у тебя адрес? — спрашивает Мин, в телефоне открывая приложение, дабы вызвать себе такси. Чонгук вынимает гаджет из его рук и молча вводит всё сам. Телефон пиликает через пару секунд, оповещая «Через 3 минуты приедет чёрная TOYOTA…». Юнги смотрит на Чонгука. Чонгук смотрит на Юнги. — До встречи? — шепчет Чон Чонгук, молодой музыкант из Пусана. — До встречи, — отвечает Шуга, всеми забытый рэпер из Тэгу.

***

Чистая квартира встречает Юнги оглушающей тишиной. Он, не раздеваясь, проходит в творческую, открывает крышку рояля и бездумно перебирает непослушными пальцами клавиши. Он всё никак не может прийти в себя. Ни через час, ни через день Мин не может найти себе места. Ему словно плохо, но для того нет видимых причин; его мутит, крошит пеплом ментоловых сигарет на пол. И он никак не хочет понять, от чего это. Юнги не пьёт кофе уже третий день, потому что после того, что был сварен в турке, быстрорастворимый просится из глотки обратно. Мин снова сидит за роялем, пытаясь уловить ускользающую, но такую важную мелодию, когда его взгляд останавливается на фотографии. Он сидит на сцене, а вокруг десятки лиц. Рэпер скользит по ним взглядом и останавливается. Совсем ещё ребёнок. Мальчик, лет четырнадцати. Улыбается, глядя не в камеру, а направо, прямо на него, на Шугу. У него красивые карие глаза и такая милая, невероятная улыбка… Юнги узнает его сразу. Даже такой маленький, Чонгук потрясающе красив. И он, видимо, действительно был на всех его концертах, потому что эта фотография была сделана после, кажется, пятого, билет на который достать было крайне сложно — всё же, закрытый вечер для узкого круга поклонников. Мин Юнги срывается с места, чудом не опрокидывая стул, наспех одевается и смотрит в телефоне адрес, на который в последний раз вызывал такси. И, не задумываясь, выходит из дома. На шестой этаж высотки он взлетает по лестнице, хотя лифт уже успели починить. Не давая себе опомниться, Юнги стучит, игнорируя звонок. Дверь открывается через минуту. На пороге взъерошенный, одетый лишь в пижамные штаны, очень удивлённый Чонгук. И Юнги улыбается. — Сваришь для меня кофе?