Инверсия

Бетти губы подводит приторной розовостью, и ни единого изъяна в отражении на зеркальной глади. Бетти — идеальная девочка. Вся — звонкое стекло, что смех, что взгляд, что касание. В улыбке топит прозрачное и солнечное золото. Безукоризненный музейный экспонат в радужной обертке; смотреть — смотри, руками не трогай. И временами кажется даже, что её вовсе не существует. Иллюзия, собранная из ровных, будто лезвием срезанных столбцов матричного кода. Бетти носит платья на ладонь ровно выше колен, завивает волосы и, как бабочек, ловит восторженные взгляды. Все любят идеальную девочку Бетти Купер. — Ты ненормальная, Бетс, — смеётся Ронни. — Скажи, когда решишь открыть приют для бездомных котят. Они сидят у Попса, по стеклянным стенкам бокалов сползает молочная пенка, и китайские подвески над дверью роняют свой редкий хрустальный перезвон. С последним заходит он — сумка с ноутбуком, затасканная шапка и взгляд, что врезается в её белокурую макушку, да там и остаётся. Как там говорится? Искра, буря. И Джагхед Джонс с каким-то трепетом пожимает пальцы Бетти Купер. Он — её комичная противоположность. У него недельный недосып под глазами, путанный переплёт голубых жилок на шее, разбитые в кровь — едва ли красную — костяшки пальцев. Сын «гнилого» района, где каждый второй вспорол глотку каждого первого, и, кто бы мог подумать — белокровый. Вся система к чертям. Джагхед говорит мало, улыбается — того меньше, и весь будто бы углем припорошен, и Бетти выглядит совсем кипельно-белой на его грязноватом фоне. И сходятся ведь. И марш Мендельсона заменяет стук бокалов, всё тот же китайский звон и тихое «с таким раскладом вы навечно останетесь девственниками» от Ронни. Бетти успешно игнорирует все слухи и сплетни, что змеями расползаются по маленькому городку. А Джагхед… А Джагхед в первые же дни сыпет на неё факты — школу он бросил, отец отсидел, матери уже год, как не слышно, а он сам попеременно живёт то в трейлере, то на квартире какого-нибудь запившего байкера, то в школьной кладовке. — А ещё я смотрел Титаник в пиратке и никогда не плачу за скачку музыки. И — этого Джагхед не говорит — на этом его список противозаконного заканчивается. Жирная точка. Бетти улыбается так, что щёки сводит, и молчит в ответ. А после говорит о погоде. Робкое «а что ты?» так и повисает в воздухе. Асоциальная натура не позволяет спросить напрямую, да и вскоре вопрос забывается — Джагхед на корню душит ползучие подозрения, потому что Бетти, милая зефирная Бетти, каждое утро целует его в щеку и вскрывает вены лучами-улыбками. И Джагхеду тревожно. Недоверчиво и, в какой-то степени, даже паранойно. Ему кажется — Бетти вся тикает — часы. А может, бомба замедленного действия. И стрелки в ней вот-вот перешагнут какую-то запретную черту, после которой — некуда. После которой — уже незачем. Баста. А Бетти себя завинчивает почти до хруста. Ресницы — стрелы — вверх. Ночь в окно, чернилами по дороге. Она скребет с себя всю сахарную глазурь, дышит — три коротких выдоха на каждый вдох. Кислород — в лёгкие — наружу. По её венам течёт чистый керосин, поднеси спичку — вспыхнет. И никто, никто, никто не смеет представить, как милая девочка Бетти прячется под чёрным париком и является другая — ломанная против прямой, эфемерная, душная — формалин. И дважды два уже совсем не четыре. И никаких больше неоспоримых истин. И та, что крадется, едва прикрытая ночным сумраком — не Бетти. Та, что неслышно проскальзывает в комнату сестры, прикрывая дверь — осадок, чёрные хлопья. Битые, битые стекла. В комнате — душно, жарко, тесно, и Полли сверкает глазами и что-то быстро-быстро шепчет ей в шею. Спичка вспыхивает. И вся сажа — в кровоток. Только может ли чёрное стать ещё чернее? Полли задушенно стонет, и губы против соленой кожи — грязно, мокро. Необходимо до основания каждого оголенного нерва. Семья — превыше всего. Особенно для таких безупречных девочек как Бетти. А на утро Бетти улыбается кристально чисто, смахивая с плеча черный волосок, печет яблочные оладьи и зовёт Джагхеда на завтрак. — Какого цвета твоя кровь? Брошенный камнем вопрос. У неё холодеет где-то в желудке, и она не слышит уже его шуток, в вдогонку присланных. Кровь пульсирует в самых висках, темнотой наваливается на глаза. Моргает. Поздно. Кафельная снежность — кровь — разрез острым ножом — губы. Минута неловкого ассиметричного молчания. Стоят плечо к плечу и смотрят, как их идеальный мирок покрывается смоляными лужами. Её кровь нефтью разливается по полу и забивается в щели между плиток. И острая секундная стрелка сползает к полуночи — к грани. Джагхед облизывает пересохшие губы, смотрит, как она бесполезно суетится, забрызгивая платье чернильными пятнами. Движения у неё выходят расколотыми, а глаза оказались вдруг тёмными и топкими. Болото — трясина на каждом шагу. — Ты разбивала носы девчонкам в садике? — смешок, воздух идёт искрами. — Бывало, — стоит спиной, словно его взгляд способен вытащить из неё по ниткам всю правду. Неверный шаг. И его затягивает. Тащит за ноги ко дну, когда она поднимает глаза, и вот она — снова Бетти, снова прозрачный — с солнечными гранями — сосуд. Полный чёрной — порченной — крови. Так, не идеальная, значит. Потрескавшаяся и вновь покрытая новым слоем краски. Джагхед чувствует — будто занозу из головы вытащили и стало легко-легко. И Бетти — лёгкая, без своей до блеска начищенной скорлупы. Чёрная, выпаленная до самых костей. Прекрасная в своей идеальности. Именно — повторяет Джагхед — идеальности. Потому что сам бесплотный, как призрак со своей молочной кровью. А Бетти — вот она, прокопченная — живая вдруг, настоящая. Карточная его противоположность. Джагхед берет её ладонь — хрусталь — поцелуй против ещё кровящего пореза. — Ничего мне не говори, ладно? И чёрная кровь у него на губах оседает немым секретом.