вдыхая твой дым

      Он ненавидит сигареты, так любимые Чживоном. Его воротит от запаха сигаретного дыма с различными «примесями» — шоколад, в случае Чживона. Он не ненавидит Чживона, поэтому лицо перекрывает белая бандана с какими-то непонятными надписями и рисунками — так не чувствуется ничего, на голове кепка с большой красной буквой «В» — чтобы волосы не пропахли, а на руках видны только-только начинающие заживать мелкие раны. Из всего лица Ханбина видны лишь глаза, и уже они говорят о многом. «Эй, Чживон, ты бы бросил» — оно читается по всем, таким привычным, жестам, по мимике: по глазам, что уже не выражают эмоции, и лишь немного разочарования отблеском от уличного фонаря; по дергающемуся в нервном тике пальцу и бьющей по забору ноге. Столько раз произнесённая в никуда фраза, которую уже и вслух не произносит. Но он хотя бы надеется добиться этого. Хотя бы на день. А лучше навсегда.       Ханбин очень хочет, но он не наивный. Знает, что обычными фразами ничего не добьётся — бестолку, питает себя излишними надеждами. Он и сам знает. Но верит в какое-то чудо, которого, возможно, и не случится вовсе. Ханбин думает, что нашёл выход. Не самый приятный, но действенный… Наверное. Это приносит невыносимую боль и обеспокоенный взгляд близкий людей, но Ханбин хочет. Чживон должен бросить. Вот только Чживон так не думает.       Каждая выкуренная сигарета отдаётся болью. В глазах у Чживона. На запястьях у Ханбина. Чживон думает, что Ханбин спятил — доходить до такого из-за запаха табака. Ханбин думает, что хуже уже не будет, а так он хотя бы пытался. Его руки все в ранах, а у Чживона никак не получается докурить хотя бы раз до конца.       Ханбин уже привык к обжигающей боли сигареты, что так сильно опаляет кожу и оставляет ноющий ожог, а Чживон всё ещё смотрит настороженно не может оторвать взгляд… Что за чёрт.       Чживон пялится как заворожённый на действия Ханбина и понимает, что хочет закурить ещё и ещё. Дурацкая мысль.

***

      Чживон сидит на том же заборе, чувствует толчки ханбиновой ноги и немного ненавидит себя за пагубную привычку, но бросить не может никак — приелось так сильно, будто часть его и его души. Или увядающих лёгких. В голове проскальзывает мысль, что есть ещё причина, но Чживон точно не собирается признаваться самому себе — это как-то слишком жестоко.       Ханбин, весь такой скрытый от внешнего мира, кажется нереально красивым и немного дерзким — идеальное сочетание. Ожоги на его руках будто добавляют ещё больше красоты — по мнению Чживона. Другие бы уже сказали, что они оба придурки. Да они и сами знают.       Ханбина хочется поцеловать, но нет. Ханбин не позволит. Потому что запах. Потому что ненавидит.

***

      Чживон каждый раз пихает в себя полблока жевательной резинки с мятой, что чуть ли не обжигает горло — ради него. Ханбин обжигает свои руки каждый долбаный раз, поэтому Чживон терпит. Чживон каждый раз выслушивает нотации Ханбина и знает, что плохо. Правда, знает. И старается хоть как-то прислушаться. Но сигареты — часть жизни, приевшаяся с первого раза 5 лет назад, а Ханбин… Ханбин тоже.       В Чживоне три блока жвачки за целый день и такой привычный ядерный привкус мяты во рту. Потому что так надо. Ханбин понурый, у него новый ожог на запястье, — выглядит чертовски красиво; он уже без банданы, а кепка перевёрнута козырьком назад — сейчас не от чего прятаться. Таким Чживон больше всего его любит.       В Ханбине будто прекрасный букет с розами — такой красивый и такой опасный, словно бомба замедленного действия. В Чживоне будто только шипы и опавшие лепестки цветов — никотин плохо сказывается. Шипы чживоновы ранят немного, но только не его самого, а Ханбина. Они ранят в буквальном смысле и Чживон это видит. Видит уже год, но ничего сделать не может — на нём словно сидят ангел и чёрт по обоим плечам, и каждый гнёт свою линию. Чживон постепенно переходит на сторону чёрта. Сам не осознаёт.

***

      «Ты всё ещё куришь, Чживон» — глупая отмазка, как со стороны видно. «Ты всё ещё куришь, Чживон» — как серьёзная проблема для этих двоих. Один болен чёртовой привычкой уже 5 лет, другой — едва заживающими ожогами на руках и стойкой тошнотой от противного запаха.       Чживон каждый раз говорит себе, что он дурак. Он видит, что Ханбин делает себе больно. Чживон видит, но… Он повторяет себе, что не может смотреть — зазря. Он будто отводит взгляд, но отмечает каждую деталь: как Ханбин забирает сигарету прямо из губ; как держит её своими изящными и красивыми пальцами, да так, что уже задохнуться хочется; как ищет свободное, как бы глупо не звучало, место на руках; как прижимает, сильно-сильно, тлеющую часть сигареты к «нужному» месту; как шипит от боли, хотя уже и не так сильно, как раньше; как выкидывает сигарету, прячет ожог и говорит своё привычное       — Эй, ты бы бросил, Чживон-а.       А у Чживона мир перед глазами и красный ожог на руках Ханбина ярким пятном. Он неосознанно достаёт ещё и понимает, что совсем дурак.       — Ханбин? — Вопрос на выдохе, голос дрожит, а в руке сигарета. Снова.       — Чего?       — Зачем ты делаешь это, а? Больно же… Места живого уже нет. — Его слишком интересует этот вопрос, а ответ на подсознательном. Чживон знает, но спрашивает хотя бы раз в неделю, чтобы услышать       — Брось, Чживон.       Головой понимает, но в глубине души радуется. Придурок.

***

      Чживон дурак и он знает больше остальных. Чживон курит в два раза больше и понимает, что с катушек съехал. Ханбину уже не больно, но болит за Чживона.       У Ханбина в рюкзаке всегда лежит бандана, ставшая слишком привычной, а ещё блок жвачки — вдруг у Чживона кончится.       Очередная встреча, всё тот же забор и Чживон, что машет рукой, а другую старается прикрыть. Снова.       На Ханбине бандана, кепка и рукава кофты натянуты так, что даже ладоней не видно. На руках Ханбина нет живого места, а Чживон с точным попаданием закидывает второй окурок в мусорный бак. Ханбин просто терпит.       — Эй, Ким Ханбин. — Всё тот же безразличный взгляд, и где-то на дне интерес. — Я, видимо, совсем с ума сошёл…       Нервный смешок, третий окурок в урну, резкий прыжок с забора и неожиданно близко оба — ещё немного и точно носами соприкоснутся. Чживон задирает рукав на правой руке — там раны «свежей» — и медленно пальцами по каждой. Ханбин шипит и говорит, что Чживон больной, но руки не забирает. Чживон знает, он тот ещё придурок, но по левое плечо будто говорят продолжать, а Чживон то и остановиться не может.       — Ким Ханбин, ты меня с ума сводишь… — Голову на плечо и руку задерживает на одном месте. — Травишься моим никотином, мой дым вдыхаешь и делаешь… вот это всё делаешь. Хочу попросить тебя прекратить, но, чёрт, почему это всё прекрасно так, что мне ещё больше закурить хочется.       В Чживоне опадают последние лепестки и шипы становятся больше. Ханбиновым розам стоило бы увядать, но красный преобладает и букет уже без шипов вовсе, а бомба приостановлена.

***

      На Ханбине белая бандана, запах всё ещё проблема, а ожоги появляются в самых различных местах — где Чживон захочет. У Ханбина странная любовь к Чживону, он терпит всё и позволяет много, а рану на шее замечают любопытные прохожие и шепчутся, будто их не слышно.       Чживон стоит, облокотившись на дверь подъезда и на ходу тушит об Ханбина, заходит за ним следом и припирает к стене, зацеловывает новый ожёг. У Чживона то, что любой человек назвал бы фетишем, а Ханбин не отказывается.       В них обоих абсолютно разные букеты с розами, и любой человек сказал бы, что они два придурка. Вот только они знают это больше остальных.