20 февраля 1985 года.

20 февраля 1985 года, 2:20 ночи. В рабочей записи это будет набором из цифр и точек: 20.02.1985, 2:20. История нашей больницы запомнит этого младенца всего лишь как мертворожденного, его родители как одну из самых больших трагедий в их жизни. А для меня этот момент трепетнее прикосновение теплых губ ко лбу после пьянки. Тело малыша еще содрогается, а через рот прорывается тихий писк. Он оказался удивительно живучим, несмотря на то, что я уже как минуту затянул на его крохотной шее его же пуповину. Создалось впечатление, что младенец черпает жизненные силы от рыданий его матери, которую я слышал за километры отсюда. Больница находилась в забытой всеми области и была она одной единственной на несколько поселков, поэтому многим пациентам приходилось проделывать сотни километров, чтобы получить помощь. Та беременная женщина поступила сюда 4 дня назад. Я сразу понял, кого она носит в себе. До дрожи знакомый запах, если не обращать внимания на солоноватый душок этой женщины. Имя младенца, что она носила в себе, когда-то начиналось на Х., мы были знакомы еще сами будучи совсем малютками. Девочка погибла, выбежав на дорогу за своим мячиком, а я так и пронес ее образ через года, чтобы узнавать ее в чужом теле. Между нами никогда не было особо теплых отношений, но после ее смерти я понял, что люблю ее. Как будто ее смерть послужила тем необходимым рычагом, который надо было потянуть, чтобы запустить этот мучительный, губительный и в то же время мазохистки приятный процесс. Может показаться, что я забыл ту мелюзгу, увлеченный учебой и другими людьми, но она навсегда надломала меня, подчинила своей воли, прокрадываясь вместе с раздражающими детсткими голосами мне в прямо голову и скребя неокрепшими зубами о мозг, шепча «найди меня, вытащи меня, овладей мной». Вот так я и определился с выбором высшего образования – я решил стать акушером. Именно с этим решением меня перестали беспокоить детские пальчики, бегающие по всему телу, пока я пытался уснуть. Я понял, что на правильном пути. По окончанию учебы вместо того, чтобы работать в городе, в частной клинике, я вызвался в государственную, в такой дали, что я никогда не смогу указать точно это место на карте. И вот я почувствовал присутствие Х., когда к нам поступила русая девушка, сильно похожая на воспоминания о моей мертвой девочке. Узнав ее фамилию, я чуть было не впал в панику – уж не выжила ли она?! Но это было лишь попыткой вывести меня из себя, беременная девушка оказалась просто однофамилицей той малютки. Роды начались через два дня, в полдень. В ту смену со мной была полуслепая старуха, приставленная ко мне скорее для галочки, чем для реальной помощи. Можно сказать, что принимал я роды один. Ребенок выходил долго, как будто отодвигая встречу со мной. Возможно, и тогда девочка сбежала от меня, налетев на машину. Впрочем, через несколько часов я держал в своих руках здорового мальчика, покрытого слизью и кровью. С царственной важностью я перерезал пуповину и буквально кинул младенца матери в полу адекватном состоянии. Та лишь свесила голову, позволяя убрать за ней и обтереть ее от всех выделений. Сейчас ей нужен был лишь покой и здоровый сон. Минута «долгожданной встречи» матери и ребенка была окончена, и их развели по разным углам корпуса. На утро девушке сообщат, что ребенок погиб от удушья, ведь пуповина обернулась вокруг шеи. Вот так этот мальчик стал моим первым закатанным в банку свидетельством о существовании моей мертвой девочки. Я не извращенец. Я просто верю в перерождение. Я как никто другой знал о нем. Я жил воскрешением своей мертвой девочки. Полка моей квартиры наполнялась банками с кусками плоти, косвенно принадлежащих моей любимой. Чувствовал ли я угрозу от других людей? Определенно нет, ведь что могло встать между нами? Некоторых младенцев, особенно сильно похожих на Х., я бальзамировал и оборачивал в кусочки платья и платка своей девочки. Я никогда не мог подумать, что пошив одежды окажется для меня настолько увлекательным. Я шил для этих детей маленькие платьица, украшенные кружевом, шляпки, повязывал им сплющенные головы кружевной лентой. Я замедлял их гниение, навсегда запечатлевал эти тела в самом невинном состоянии. Они никогда не смогут опорочить дух моей любимой мертвой девочки. Разве могу я считаться извращенцем, живя лишь одной платонической любовью и стремлением защитить дух Х. от всей той грязи и жестокости? На определенном этапе своей жизни я сделал для себя удивительное открытие. Я обнаружил для себя красоту гниющей плоти. Очередной зимний вечер, я в своей комнате провожу осмотр своих банок, и в одной из них я заметил изъян. Один из младенцев покрылся темными пятнами, выпустив изо рта черное облачко слизистой гнили, которое застыло в растворе. Это произошло по моей ошибке, видимо, не уделил достаточно внимания этому ребенку, поэтому он начал разлагаться. Вместо того, чтобы избавиться от этой ошибки, я начал крутить банку в руках, поворачивая на свету так, чтобы рассмотреть тело со всех сторон. Оно начало подсвечиваться изнутри чем-то пастельным, теплым, но в то же время обжигающим своим холодом. Я поставил банку на стол и тут же отпрянул – у меня начала кружиться голова. Я лег в постель не раздеваясь и пролежал еще какой битый час в мучительных попытках заснуть. На утро я проснулся с воспоминаниями о синих венках, проступающих сквозь кожу моей Х., которые когда-то заключали ее в эту тонкую сеть. О ее голубых глазах, которые всегда становились темнее, стоило солнцу скрыться за облаками. Да, я четко осознавал, что эти сны спровоцированы тем гниющим телом. Не проходило ни дня, чтобы я не обращал внимания на эту банку, открывшую для меня совершенно другой мир чувственных воспоминаний. Я извлек из нее младенца, аккуратно положил на стол. Прикасаясь к нему без перчаток, я как будто бы трогал тушеный лист капусты. Гладкий, но почему-то все равно ощущался как шершавый. Никогда раньше я не ощущал этого запаха. Гниющая плоть с едким, химическим привкусом, кто бы мог подумать, что вдохнув его, я тут же закрою глаза, невольно положив руку себя между ног. Впервые за много лет воспоминания о моей девочке вызвали у меня эрекцию. Эта вонь напомнила мне о мертвых насекомых в торшере в лампе под потолком ее комнаты, пыль на книгах, к которым она никогда не прикоснется, накрахмаленном кружевном платьице. Я возжелал обернуться в эти запахи, как в кокон, но и пропустить их в себя, чтобы они жили и питались мною. Что, если моя Х. все еще хранит в себе все эти запахи? Как человек разумный я понимал, что теперь она всего-лишь кости в дешевом гробу, но что-то внутри меня разбушевалось и требовало воссоединения с ней. Я впал в невообразимую тоску, потерял интерес к своим банкам и совершенно перестал общаться с семьей. Жена то и дело тарабанила мою дверь, звала на ужин, а я лишь отмахивался от нее «я работаю». Я никогда не любил ее, ведь мое сердце было предано одной, но относился к ней я достаточно тепло, чтобы разговаривать за ужином и иногда исполнять супружеский долг. Тот сон перевернул мое сознание, выворачивая наизнанку самое потаенное. Я желал только одного – прижаться к своей Х., вдохнуть запах конфет, которые она пожирала килограммами, будучи балованной своими родителями и до ужаса жадной. Она была не той, которую следовало бы любить и даже вспоминать, и эта мысль вызывала у меня злость – как я только мог опуститься до того, чтобы сожалеть о своих чувствах? Я преданнее любого пса, я терпеливо ожидаю ее в этой жизни, зная, что она уже навсегда переступила ее порог. Детство ушло, больше не будет вечно хмурой и саркастичной Х. Это желание убивало меня своей иррациональностью, но я жил им, сидя у окна, тоскливо глядя куда-то за горизонт и передвигая мертвых мух на подоконнике. Ее голос вновь звучал в моей голове, она обнимала мое сознание, отравляя его одним своим присутствием. Однажды, сформированная моими слезами и пылью, она подошла ко мне со спины и выдохнула между лопаток одно простое «скучаю». Пришлось зажмуриться и сжать кулаки сильнее, пока эти слова выжигались у меня на спине, как метка у скота. Теперь я даже боялся раздеваться при жене, ведь я не смогу найти достойное объяснение этих царапин и надписи. Х. приходила ко мне каждым вечером, отмечая свое присутствие новым порезом. Она подчинила мое сознание много лет назад, теперь она решила подчинить мое тело. Вот так я ушел в отпуск и заперся в своей комнате, чтобы собрать вещи и навсегда закрыть свой кабинет. Во мне поселился страх – если я пробуду в этом городе еще день, моя девочка проведет лезвием по моей шее, как по струнам смычком (она когда-то занималась скрипкой и точно знает, как вспарывать души музыкой и как вспарывать шею длинным лезвием), потому что на спине места уже не осталось. Единственным напоминанием обо мне в этом доме будет холодный поцелуй, запечатанный на лбу моей спящей жены. Больше от меня ничего не осталось, ведь вся моя жизнь, вся работа, все те банки на полках – они принадлежали одной Х. Я обнаружил себя в поезде с одним чемоданом, в котором были чистые вещи, ведь я не мог позволить себе заявиться в свой родной город неряхой. Каждая минута, каждый пройденный километр неумолимо приближали меня к тому, от чего я так долго бежал. Секрет моего счастья всегда был перед моим носом, но я предпочел зажмуриться, отвернуться и пытаться отвлечь себя, теша свой трусливый разум тем, что это все последствие нервного перенапряжения. Я не мог больше пить и есть, я смотрел на то, как проносятся деревья за окном, будто отматывая пленку назад. Удивительно, что мое тело не уменьшилось до прежних детских размеров. Если бы у меня были друзья, они бы сказали, что я сошел с ума, но все оказалось куда менее трагичным. Я познал свою истину, решился признать свое настоящее место. Я чувствовал, что скоро проснусь и весь этот кошмар, который почему-то зовется жизнь, закончится. Родной город по-прежнему оставался дырой. Дырой с покосившимися домами, земляными, пыльными дорогами и бродячими псами. Это поселение не могло оставаться в чьей-то памяти даже счастливым воспоминанием о детстве, ведь все, что мы видели – медленное гниение этих старых домов и людей. По всей видимости, город доживал свои последние дни и вся молодежь разъехалась, ибо за весь день я встретил только несколько дряхлых стариков, скорее напоминавших призраков. Это место обреченно на смерть, но я прибыл сюда по одной безумной причине – здесь был смысл всей моей жизни. Моя девочка вела меня прямо к месту ее последнего пребывания на этой планете, я шел быстрым шагом, игнорируя ветки деревьев и кустов, чудом не спотыкаясь и ловко перепрыгивая ямки. Меня было не остановить. Если бы передо мной выросла стена из бетона – я бы прошел сквозь и не заметил, ибо где-то вдалеке, на горизонте взгляда, я видел ее маленький силуэт. Как видел каждый вечер, смотря на закат; в зеркале утром; в случайных прохожих. Только сейчас силуэт был не наваждением, а светом, выводящим меня из чернеющего кошмара жизни, который я оставлял позади. Ее надгробная плита была одной из немногих уцелевших, родители не поскупились на хороший материал и обстоятельства проявили милосердие. Напоминанием о том, что за могилой ухаживали стали лишь засохшие ветки цветов, сами которые давно рассыпались в прах. Эта судьба настигнет и меня. Я лег на небольшую горку земли, головой к надгробию, раскинув руки, будто обнимая ее сквозь землю, гроб и время. Вот и вся моя судьба – я всего лишь букет цветов на ее могиле, благоухаю гниющей плотью и едким запахом формалина. Х. бы сморщила нос и отвергла меня, но сейчас я могу позволить себе расцвести, питаясь ее духом и святым образом. Я буду цвести вечно посреди мертвецов, стану единственным украшением среди этой серости умирающего леса. Х. заслуживала лучших цветов, тех, которые я должен был подарить ей при жизни, но их вырвало потоком ветра той машины, что сбила ее. Теперь же я прорасту, пробьюсь сквозь сгнившее доски и заключу кости своей маленькой девочки в свои объятья из корней.