Он согреет

Прикрыв глаза, Кисе Рета подставил лицо под холодные струи воды, чтобы хоть как-то отрезвить себя и привести свои мысли в порядок. Однако ни черта не выходило: стоило вспомнить человека, который несколько минут назад покрывал мокрыми поцелуями не только его губы, но и самые сокровенные части тела, как ноги подкашивались, мозги плыли, а в животе порхали тысячи и тысячи бабочек, которыми, казалось, бедного Кисе уже тошнить должно было. Кисе тянуло, с невероятной силой тянуло прочь из ванной, в спальню, где в этот самый момент лениво валялся на кровати Аомине Дайки собственной персоной. Стоило вспомнить этот пронзительный взгляд синих глаз, полных желания, бешеного огня и звериной похоти, как холодные струи воды уже не казались такими уж и ледяными. Но и не теплыми, конечно, поэтому вдвойне больше хотелось сбежать из-под водопада одинокого холода к пылкому и знойному Аомине. Иногда Кисе даже казалось, что Дайки такой же обжигающе горячий, как и само пламя. Юноша склонил голову и, приоткрыв глаза, окинул рассеянным взглядом свое тело. На бледной коже кое-где виднелись багровые кружочки засосов и следы от чужих зубов: в этот раз Аомине был особенно диким. Настолько, что Кисе невольно ощущал себя загнанным в угол кроликом, напуганным до дрожи во всем теле, загипнотизированным бешеным взором синих глаз своего убийцы. Аомине был коброй. Пугающей, опасной и совершенной. И Кисе это нравилось. Нравилось, что в который раз придется долго и нудно оправдываться перед менеджером из-за укусов и засосов на теле, нравилось, что Аомине оставлял на своем партнере этакие метки собственности, нравилась его грубая страсть, нравилась острота и буря в отношениях… Этот список можно продолжать бесконечно. Кисе почти задыхался от эмоций, от близости и страсти, переполнявших все его естество. Огонь горел в синих глазах, затягивая в себя и Кисе, который совсем не боялся, что когда-нибудь обязательно сгорит, и пепел его будет принадлежать только Аомине. Не боялся. Однако в ночной тиши, когда ни единой живой души нет рядом, Кисе ревел. Горько и безутешно, вцепившись пальцами в мокрую от горячих слез подушку, из-за которой срывающийся в голос плач звучал глухо и ужасающе. В такие моменты Кисе понимал: когда-нибудь все кончится. Страсть исчезнет, огонь потухнет, Аомине перестанет нуждаться в своем собственном персональном солнышке или же Кисе станет легче дышать, когда он рядом. Неважно как, неважно кто, неважно когда, но все обязательно закончится. И Кисе боялся, что однажды перестанет задыхаться. – Какого черта ты так долго? Шторка, разделяющая блондина с внешним миром, отдернулась таким резким движением, что крепления жалобно затрещали, отвратительно пронзая слух. Аомине, полуголый, в одних шортах, прекрасный, словно греческий бог, изучающим взглядом окинул блондина с ног до головы. От Кисе не смог ускользнуть тот факт, что брюнет был доволен проделанной работой: уголки его губ то и дело подрагивали в самодовольной усмешке. Но, стоило юношам встретиться взглядами, как синие глаза, секунду назад горящие огнем страсти, вдруг потускнели. Аомине нахмурился, брови его сошлись на переносице, а взор стал сосредоточенно-отрешенным. – Ты плачешь? Только тогда Кисе почувствовал, что из его глаз действительно безостановочно текут слезы. Ему нечего было скрывать от Аомине, который не один раз видел его плачущим, но эти слезы были посвящены именно ему и тому, что должно когда-нибудь обязательно произойти. Именно поэтому, почувствовав себя уязвленным и даже униженным, Кисе прикрыл лицо рукой и, мысленно давая себе приказ немедленно успокоиться, нелепыми детскими движениями принялся вытирать глаза кулаком. Однако остановиться не получалось: Кисе сглупил, позволив себе предаться безрадостным мыслям сейчас, когда Аомине рядом, отчего тот смог увидеть его таким. Слабым и беспомощным. От осознания этого становилось еще хуже, слезы из глаз текли все сильнее, а из груди невольно вырывались тихие рыдания. Когда к холодной коже прикоснулись чужие, обжигающе горячие руки, Кисе вздрогнул всем телом, от неожиданности замолкая на несколько долгих мгновении, и изумленно уставился на Аомине, который потянулся к крану, чтобы выключить воду. – Дурак, простудишься же, – произнес он с осуждением. Кисе только жалобно всхлипнул в ответ и, позволив брюнету вывести себя из душевой, встал столбом посреди ванной комнаты. Аомине пристально оглядывал его несколько мгновений, взял полотенце и, вместо того, чтобы отдать его Кисе, принялся сам его обтирать, к немалому удивлению последнего. Юноша делал это тщательно, старательными движениями, полными осторожности, вытирал чужое тело, обводя сосредоточенным взором каждый сантиметр бледной кожи. Когда брюнет закончил, Кисе уже успокоился: стоял молча и неподвижно, с изумлением в глазах наблюдая за его махинациями. Аомине бросил полотенце в сторону, после чего потянулся за шортами, но Рета, окончательно придя в себя, остановил его. – Я сам. Дайки спорить не стал, но продолжал все также пристально наблюдать за Ретой, который, одеваясь, вдруг заметил, что волоски на его собственных руках стояли торчком, кожа покрылась гусиными пупырышками, а все тело било крупной дрожью. – Пошли, – Аомине поманил его за собой. Кисе послушно направился следом. Он замерз так, что зубы, казалось, вот-вот выпадут: так сильно они стучали. Уложив блондина на кровать, Аомине лег рядом и, как следует прикрыв того одеялом, крепко обвил руками и прижал к себе, уткнувшись в белобрысую макушку. – К черту, больше никогда не отпущу тебя в душ одного, – произнес брюнет с негодованием. – Ты холодный, как ледышка. Мимолетным прикосновением губ поцеловав блондина в висок, Аомине зарылся носом в его волосы, глубоко вдыхая чужой запах. Кисе, пораженный до самой глубины души таким поведением любовника, некоторое время не двигался, с трудом переваривая происходящее. Он знал только одну сторону Дайки, определениями которой были страсть, желание и похоть, которая заставляла с каждым днем все больше убеждаться в том, что когда-нибудь все обязательно закончится и слез будет пролито даже больше, чем за все ночи отчаянного плача в подушку. Но эта неизведанная для него сторона Аомине, сторона внезапной нежности и заботы, о которых Кисе даже не мог представить… Кто бы мог предположить, что хищник может быть таким заботливым? – Ты... – выдохнув, изумленно уставился на Дайки юноша. – Что? – вопросительно приподняв брови, спросил тот в своей обычной, грубоватой манере. Озноб перестал сотрясать тело блондина, и он, расслабившись, обмяк в чужих руках: впервые они не обжигали своим жаром, а мягко, заботливо согревали в своих объятиях. Тепло, исходящее от Аомине, прокралось и в потаенные уголки души, заполняя охладевшее сердце нежностью, очищая голову от плохих мыслей. Совершенно отойдя от истерики, Кисе, облегченно вздохнув, расплылся в улыбке, но неожиданно громко чихнул. – Ну вот. Простудился, дурачье? – досадливо спросил Аомине. – Ты согреешь, – тихо произнес Кисе в ответ, после чего тихонько прибавил: – Люблю тебя. – Согрею... конечно, – невпопад пробормотал брюнет. Устроившись поудобнее, блондин прикрыл глаза, расплываясь в улыбке. Он не нуждался в другой реакции Аомине, потому что все было понятно и без лишних слов. Аомине есть Аомине. Пустой треп не в его стиле: взгляды, жесты, поступки – вот что как нельзя лучше отвечает за него, и даже в таком состоянии не следовало ожидать открытого признания. Если хищник так заботится о своей добыче, это может значить лишь то, что та особенно ему дорога. И, да, Рету такой расклад вполне устраивает. Затылком Кисе чувствовал улыбку Аомине, его горячее дыхание на своем ухе с серьгой и, проваливаясь в безмятежный сон, подумал о том, что этой ночью точно не будет лить горькие слезы отчаянья. Он перестал задыхаться. Но ничего еще не закончилось.