девочка, разбитая вдребезги

Савада Тсунаеши — девочка, разбитая вдребезги. Она кажется нормальной — с первого взгляда, с десятого, с сорок второго. Она кажется нормальной — ровно до тех пор, пока ее отражение в зеркале не поднимает взгляд. В нем плещется что-то темно-бордовое, яркое, бешеное. И абсолютно точно живое. Савада Тсунаеши — тень без хозяина, бледная и совершенно невыразительная. Она улыбается в ответ на откровенную насмешку, опускает голову и смиренно складывает руки перед собой. Савада Тсунаеши улыбается — и одной лишь улыбкой умудряется выбивать землю из-под ног. Слишком маленькая для кресла босса — из-за стола едва ли будет видна ее макушка. Может, оно и к лучшему, думается Реборну, когда девчонка поворачивается к нему лицом; лицо Тсуны — белое, почти пластмассовое, с темными провалами зрачков и ореховой радужкой. Тсуна приветлива, молчалива и послушна, словно выдрессированная собачонка, которую часто лупили палкой по хребту. Под взглядом Савады Тсунаеши трескаются стекла. — Значит, они все же объявили конфликт колец, — Реборн мрачнеет на глазах, насупливается, нервно поправляя шляпу. Девчонка не справится — полтора года подготовки ничто по сравнению с Занзасом, пусть даже мелкий ублюдок провел достаточно времени в колыбели и до сих пор не оправился. Посылать Тсуну на конфликт колец — посылать ее на смерть. Впрочем, как и делать из нее босса Вонголы, но это дело второстепенное. — Тебе придется сражаться. — Вот как, — Тсунаеши говорит тихо и медленно, ее голос — помехи на грани сознания, ее руки все такие же тонкие и бледные, ладони все еще смиренно сложены перед собой, запястья закутаны в шелк рукавов рубашки; Тсунаеши не поднимает взгляда, опускает голову все ниже, пока линия шейных позвонков не становится острой, как самый смертоносный из ножей. — Пусть будет по-твоему. И вскидывает взгляд так резко, что на секунду время останавливается, пораженное всплеском чего-то темного и необузданного. Удовольствие в груди Реборна разрастается горячим узлом, словно раковая опухоль — Тсунаеши не обучена убивать, но репетитор знает, что ее рука не дрогнет. Пистолет — не лучший подарок для девочки-подростка, но лучший — для девочки, разбитой вдребезги. --- Оплавленный шелк тлеет где-то у обожженного горла, но Тсунаеши не чувствует ничего. Тсунаеши — ласковая до тошноты, послушная и совершенно невыразительная. Ее подсознание — сахарная вата, мамин ромашковый шампунь и мыльные пузыри. У сахарной ваты привкус крови, у маминого шампуня запах крови, и даже мыльные пузыри, лопаясь, оставляют кровавые брызги в глазах разбитой вдребезги девочки. Запястья, не скрытые рубашкой, истерзанны и прозрачны. Тсунаеши вскрывала их, как вскрывают раковины устриц, поддевала вены вязальным крючком, пачкая кровью кафель и стены, стены и ванну, ванну и застывший в зеркале взгляд, пытаясь связать из пульсирующих нитей другое будущее. Линия жизни на ладони Савады Тсунаеши перечеркнута у основания. Реборн почти гордится Тсуной, и это чувство все разрастается и разрастается, дает метастазы в мозг и сжимающееся от иррационального страха за безрассудную девчонку сердце. Тсуна небрежно отбрасывает пистолет и задирает голову, чтобы ожоги, оставшиеся от пламени ярости, были видны всем, чтобы смотреть противнику прямо в глаза. — Тупая сука, — презрительно сплевывает Занзас. Его голос — палка, бьющаяся о хребет. У Тсуны давно нет хребта. Только смирение. Тсунаеши Савада улыбается в никуда и прикладывает ладонь к щеке — так, чтобы не было видно дергающегося уголка рта. — Даже не знаю, как отблагодарить тебя, — наглая ложь. Конечно же, знает. Голос из глубины черепа — бархатистая мелодия, звучащая в голове Тсунаеши, музыка чьей-то погибели, что учит быть послушной — вот что подскажет. — Теперь-то мы с тобой равны. Тсунаеши сдирает обожженную на щеке кожу обломанными ногтями, сдергивает с шеи обрывки воротника, срывается с места; улыбкой она выбивает землю из-под ног Занзаса, зубами — вырывает трахею. Мир застывает на мгновение, пожимает плечами и продолжает функционировать в нормальном режиме. Тсунаеши садится прямо на почерневшую от огня землю, надевает на тонкий палец честно отвоеванное кольцо, смиренно складывает руки на коленях и опускает голову. Остатки белой рубашки заливает кровью, все вокруг заливает кровью, кровь повсюду — на корне языка, на ресницах, под ногтями, на рубашке и брюках, на обугленной земле и бледно-голубом предрассветном небе. Тсунаеши поднимает взгляд на Реборна — больше никто не решается подойти к локальному кровавому апокалипсису — и во взгляде ее нет ничего чужеродного — ореховая радужка кристально чиста. Реборн давит желание схватиться за сердце, но лишь протягивает девчонке брошенный пистолет. Грудную клетку неприятно сдавливает. Реборн очарован. Реборн сражен. Реборн болен. Вердикт: смертельно опасно. Вердикт: неизлечимо. Савада Тсунаеши — тень. Савада Тсунаеши — зеркало. Ее шейные позвонки — нож, ее улыбка — оружие, ее взгляд живее некоторых людей. Бархатный голос в глубине черепа удовлетворенно, сыто мурлычет незатейливый мотив. Тсуна станет боссом Вонголы — и тогда можно будет разгуляться, тогда кровь польется ручьями. Реками. Океанами. Савада Тсунаеши — послушная, словно собачонка, яркая во всей своей изувеченной красоте, покрытая шрамами от ожогов, осколков зеркал, вязальных крючков. Савада Тсунаеши — девочка, разбитая вдребезги.