Бесконечное проклятие

Мальчишка выглядел поломанной куклой. Тощие ноги широко разведены, видно даже как из еще не сомкнувшегося отверстия течет его семя вперемежку с кровью этого нерадивого слуги. Артур отошел от кровати и, взяв со стола кубок, сделал большой глоток. Он не жалел ни о чем. Этот Мерлин слишком откровенно на него пялился. Был слишком дерзок. Его вообще следовало высечь, а не исполнить желания, которые пацан не мог высказать. А они были видны в каждом его жесте. В том, как он смотрел на Артура, пока думал, что кронпринц не замечает, в том, как едва касался кончиками пальцев, одевая. И даже в том, как краснел, стоило Артуру обнажиться. Синие глаза невидяще смотрят в потолок. Кажется, из их уголков все еще сочатся слезы - принцу безразлично. Ему плевать, что очередной мальчишка, как-то узнавший о его постыдной слабости, оказался недостаточно прыток и не смог уйти. А может и не хотел - в это верится намного больше, несмотря на то, что тонкие запястья, привязанные к столбикам кровати растерты в кровь, а пухлые губы так искусаны, будто его не трахали, а избивали. Артуру противно смотреть на своего слугу, так что он просто кидает поверх судорожно вздымающейся груди, почти лишенной волос, свою рубаху и, натянув штаны, уходит прочь из покоев. Пусть его найдет кто-нибудь из слуг и позаботится обо всем. Его это не касается.

***

"Так вот какова моя судьба?" - Мысль бьется в голове в полном одиночестве. Ему так плохо, что мальчишка не может пошевелить ни единым мускулом. Он мог бы откинуть, мог бы размазать, сломать, убить, усыпить и много чего еще, с помощью магии и никогда больше не видеть свою судьбу, но верящий в благородство будущего короля, Мерлин терпел. Терпел грубые ласки, терпел, когда в него вставили сразу два пальца, игнорируя и просьбы, и мольбы, и уговоры, и как потом таранил его член, буквально разрывая нежные стенки, причиняя боль и не позволяя ни на секунду усомниться в реальности происходящего. Он стерпел все. Но ради чего? Какой будет его судьба? Сейчас великий Эмрис с холодящей душу отчетливостью вдруг осознал, что ему плевать. Совершенно точно плевать. Он не выбирал свою судьбу, но, раз уж они повязаны, в его власти сделать Артура великим королем былого и грядущего и в его же власти превратить жизнь монарха в ад. Освободившись от пут при помощи магии, мальчик с трудом поднялся и выскользнул из покоев. Судя по обеспокоенному взгляду, Гаюс обо всем догадался, но тактично не стал спрашивать. Ну что же. Сейчас у него не достаточно знаний, но это поправимо. Все поправимо.

***

Годы шли. Камелот разрастался и процветал под рукой Артура. Народ обожал своего златоволосого короля, не проигравшего, немыслимо, ни одной битвы. Ни разу не сраженного ни одним рыцарем, идеального. Но служанка, которую на радость всем простолюдинам, он взял в жены, оказалась помимо прочего, недалекой и склочной бабой, не способной понести. Годы шли, Артур старел и мрачнел. Он много раз думал взять себе другую жену, но каждый раз его что-то останавливало. Разумеется, Пендрагону было невдомек, что мысль сохранить брак диктуется ему извне. В его королевстве не было магии. Он достиг того, чего не смог отец - он уничтожил все следы магии. Так думал Артур. Так думали все. Постепенно золотые волосы стали серыми, на загорелой коже появились пятна, а зубов стало меньше. Те, кого он знал давно и хорошо, умирали - кто в сражениях, кто от болезней, а кого забирала старуха с косой из постели - во сне. Именно так умерла Гвеневера тихо, по-стариковски. Но дряхлеющий и болезный, как любой старик, страдающий от язвы и старых ран, Артур никак не умирал. Не смотря на все обожание, народ начал все сильнее волноваться, а монарх думал, что скоро предстанет перед божьим ликом - ему все сложнее было вставать по утрам, чтобы лицом к лицу встретиться с мальчишкой, что прислуживал ему уже семь десятков лет и не менялся. Когда-то его приютил старый лекарь, но он давно мертв, а мальчишка вот нет, напротив - все такой же улыбчивый и все такой же молодой. Только никому в целом Камелоте нет дела до молодости королевского слуги, будто так быть и должно. Однажды, проснувшись в свой восьмидесятый день рождения и понимая, что он пережил собственного отца почти вдвое, Артур не на шутку испугался. Тогда он приказал слуге собрать все, что нужно в дорогу и покинул замок. Тихо, будто преступники, пара всадников проехала через ворота - явно дед и внук. Они покинули земли Камелота, чтобы, как думал Артур, проклятие пало.

***

- Как ты себя чувствуешь, Артур? - Молодой голос гулко звучит, разносясь по всей пещере и рикошетя от её стен, возвращается, стократно усиленный. И он рад бы ответить, но беззубый рот уже не слушается. Из груди вылетают только сиплые хрипы, больше похожие на его дыхание, чем на звуки. Он так стар. Прошло несколько веков, а может и тысячелетий. Он не знает. С тех пор, как молодой слуга оставил его в этой пещере и ушел куда-то, прошло очень много времени. Тело Артура дряхлело все сильнее, но он так и не нашел покоя. И глядя на молодого парня, в яркой футболке с каким-то нелепым принтом, он понимает, что Камелота давно нет, что все, к чему он привык, рассыпалось в прах, как и его жизнь. Он думает, где оступился. Когда допустил ошибку, приведшую к череде чудовищных событий? Но ответа не находит. Он близко, очень близко, но по-стариковски слеповат и не может его разглядеть, ухватить. Не помня себя, Артур заходится в страшном кашле, брызгая слюной и кровью, а молодой, все такой же, не изменившийся ни капли, Мерлин смотрит и думает о том, что отомстил, что стоит уже отпустить, но теперь он опасается, что сила проклятия вернется. Или он просто умрет. Исчезнет. Меж тем он привык быть вечно молодым и привык беречь Альбион, чтобы королю не потребовалось возвращаться и судьба не совершила еще один немыслимый виток. Он сыт судьбой по горло. Эмрис не в силах, даже спустя так много лет, простить свою растоптанную любовь. Просто не в силах. И он смотрит. Иногда, раз в пару десятков лет, когда думает, что пора бы отпустить Артура, он возвращается в пещеру, смотрит в блеклые, почти белые от старости глаза, но видит молодого принца. В потрескавшихся губах он видит презрительную ухмылку, а там, где кости выпирают через тонкую, будто пергамент, кожу, ему мерещатся вздувающие бугры мышц. И ненависть ослепляет его снова и снова. И проклятие, поглотившее их обоих, длится и длится. Бесконечно.