У моего ангела крылья черные

Мы провели ночь в Пуэбло, и это была ночь, о которой приятно вспомнить, особенно сейчас, когда мое время подходит к концу, и я все чаще думаю о том, что двадцать семь лет жизни - это слишком мало. И когда я думаю об этом, воспоминания о той ночи в Пуэбло придают мне сил, не могу объяснить, почему. Просто на самом деле не важно, сколько мы проживем, не так уж много в жизни по-настоящему чарующих моментов, большую ее часть мы проводим за едой, сном и ожиданием чего-то, чему никогда не суждено произойти. Это легко подсчитать, представьте, что жизнь - это счеты. Большую часть жизни мы ждем, когда эта жизнь начнется. И проводим бездну времени, беспокоясь о вещах, которые нам не важны, о людях, которые нам не важны, и все это осознаешь отчетливо только в день смерти. Взять меня, к примеру. Я всегда боялся умереть от рака и как-то раз убедил себя в том, что у меня рак легких. Или вот целый год меня беспокоил зуб с щербинкой, который ныл всякий раз от холодного. Но я никогда не умру от рака легких и никогда не пойду к дантисту с этим зубом. Сейчас я это точно знаю. Сейчас я знаю, как много времени из этих двадцати семи лет потрачено впустую. И когда я отматываю время назад, обдумывая все, что я сделал и чего не сделал, я снова и снова вспоминаю ту ночь в Пуэбло, как будто пересматриваю любимый фильм, но только с двух или трех разных ракурсов, и это почти так же прекрасно, как тогда, в первый раз. Я вспоминаю, как мы разливали напитки по бокалам и медленно цедили их, снова и снова наполняли бокалы, и перебрасывались кусочками льда, ловя их ртами. Я вспоминаю, как мы смеялись сами над собой, а пояс, все еще набитый деньгами, висел над нами на люстре. Люстра представляла собой одно из тех жутких изделий с тремя лапками, украшенное железными листочками, выкрашенными в разные оттенки цвета плесени. Пояс зацепился за один из этих острых листочков и, качаясь, отбрасывал тень на ее тело. При свете дня мы смогли оценить ущерб, нанесенный нами комнате, слишком усталые и измученные, чтоб найти это забавным, но не настолько измученные, что бы отказаться от яичницы с сосисками в маленьком ресторанчике отеля. Ее правый глаз заплыл, разбитые губы почернели. Мой нос распух и налился кровью после того удара коленом в горах. К тому же после четырех-пяти часов сна она несколько поостыла, и теперь разглядывала меня поверх чашечки кофе так, словно мы были только что представлены друг другу, и она еще не успела составить обо мне четкого мнения. Большую часть завтрака она провела, перелистывая страницы местной газеты «Вождь Пуэбло», задержавшись на первой. Набранный самым крупным шрифтом заголовок вещал о том, как окружной прокурор Нью-Йорка накрыл тайный синдикат проституток, в котором девочки по вызову получали не меньше пяти сотен долларов за ночь услуг. Здесь же красовалось огромное фото одной из «малюток», обладательницы внушительной фигуры, прикрывающей лицо чем-то вроде косынки в горошек. Я купил газету и просмотрел ее, прежде чем передать Вирджинии. В тот момент я думал, что ее в этой истории привлекла денежная сторона вопроса. Ни один из нас во время завтрака не произнес ни слова. Расплатившись и оставив чаевые официанту, который маячил возле стола, как огромное накрахмаленное облако, я улыбнулся Вирджинии, и она сложила газету. Машина мягко скользила по шоссе, а пояс был заперт в бардачке вместе с пистолетом и сигаретами. Начинался великолепный день, мы были свободны и двигалась вперед, и кроме всего прочего, я принял необыкновенно важное решение на ее счет. Я решил, что она достаточно дерзка и хладнокровна, чтобы помочь мне с трейлером и остальными деталями плана. С ее умением водить машину, с ее твердым характером, она мне вполне подходила, и вдвоем у нас были более чем высокие шансы воплотить в жизнь чудесный план Джипи. Он всегда говорил, что это план для двоих: один ждет, другой рискует. Что ж, теперь у меня были эти двое. Я и Вирджиния. И, Бог свидетель, если удаться провернуть это дельце без сучка, без задоринки, можно будет озолотиться. Джипи всегда думал о сотнях тысяч долларов. Он выглядел, как чистильщик сапог, но думал о сотнях тысяч. Вирджиния будет тем из двоих, кто ждет. Мне придется рисковать. Сейчас, размышляя об этом, я понимаю, что никогда не ждал смерти терпеливо, словно рождения ребенка, в определенный год и день, отсчитывая часы и минуты. Когда я думал о смерти, мне всегда представлялось что-то шумное и эффектное, а затем тьма, самая обыкновенная тьма, ну может быть, чуть более долгая и плотная. Способ, каким я собирался умереть, должен был быть обязательно зрелищным и непременно на глазах у множества зрителей. Итак, худшее, что меня может ожидать - это долгий крепкий сон, который последует сразу за ослепительной финальной сценой, сопровождаемой запахом пороха и демонстрацией криминальной доблести. А худшее, что может ожидать Вирджинию – жизнь в одном из исправительных учреждений штата: как виновной в соучастии, ей, конечно, могут вынести смертный приговор, но с такими ножками и глазками ей легко удастся смягчить сердца присяжных. Ей ведь не придется ни нажимать на курок, ни заносить нож. Ей придется только ждать – и вести машину. А оставшись в живых, не так уж и трудно сократить свой десятилетний или двадцатилетний срок в нашей "земле свободы и родине храбрых". Штук пять благостных слезливых передовиц вполне способны это устроить. Штук пять душещипательных интервью с милой леди с лавандово-серыми глазами, которая, конечно, знала, что ее дружок слегка вне закона, но и представить не могла, что он способен кого-то убить ради презренного металла. Условно-досрочное освобождение для Вирджинии. Новые мужчины для Вирджинии. Возможно, богатые мужчины, которые будут покупать ей сумочки, инструктированные черепаховым панцирем, и красивые туфли. А она по-прежнему будет обходиться с ними, как гурман с кустом черствого хлеба. Или не будет? Какой бес попутал ее взяться за работу десятидолларовой шлюхи в захолустном городке? Она тоже бежала, но от чего? Я нашел место для парковки рядом с магазинчиком спортивных товаров, заглушил мотор, вынул ключ из зажигания. Было позднее утро, и на уютном тротуаре не было ни души, поэтому я с удовольствием прогулялся, чтобы размять ноги. Я объяснил продавцу в магазинчике, что мне требуется, и он ответил, что у него есть именно то, что нужно, двухместный спальный мешок, подбитый настоящим гусиным пухом, но поскольку цена кусалась, он предложил мне два простых армейских, из обычного коричневого войлока. Я его уверил, что новенький спальник на гусином пуху для гражданских туристов мне прекрасно подойдет. Мне нравилось, как он был подбит перьями, они словно перекатывались под тканью. Продавец упаковал спальник в коричневую бумагу и бичеву, свернул в маленький тугой сверток и попутно умудрился продать мне карманный нож марки «Роджерс» с рукояткой из оленьего рога и лезвиями шеффилдской стали. Мне не нужен был нож, но я всегда любил покупать хорошие вещи, не важно, нужны мне они были или нет, а нож был как раз из таких вещей. Тогда как спальный мешок являлся необходимостью. Я подумал, что пока у нас обоих так разукрашены лица, нам лучше не останавливаться в отелях и придорожных коттеджах. Встречные непременно запомнят лица людей, которые только что подрались, не важно, насколько эти лица неприметны сами по себе. Припомнив несколько синяков, они припомнят и все остальное. Конечно, сейчас нам пришлось сделать остановку, и потом придется, чтобы запастись продуктами, но я могу купить их побольше в деревенской лавочке, и тогда нам хватит надолго. Чем меньше людей увидит наши приметные лица, тем лучше для меня и Вирджинии. Если повезет, нам придется возвращаться той же дорогой через месяц или около того. Еще я купил удочку, наживку и прочие снасти, и небольшой черный топорик в мягком кожаном чехле. Когда я вернулся к машине, она дремала с раскрытой на коленях газетой. Я сложил покупки на заднее сиденье, стараясь не шуметь, и проехав пару кварталов вниз по улице, снова остановился, на этот раз перед бакалейной лавочкой. Когда я запасся всем необходимым и вышел оттуда, она уже курила и разглядывала карту Колорадо, водя по ней своим неухоженным ногтем. Потом она оторвала взгляд от карты и посмотрела в окно машины таким взглядом, как будто находилась за миллион миль отсюда. На меня она и не взглянула, пока я укладывал в багажник сковородки, свиной жир и другие покупки. - Детка, - сказал я, - нам придется вести походный образ жизни, пока наши лица не срастутся. Она рассеяно поковыряла карту. - А зачем нам надо, чтобы наши лица срастались? - Я имел в виду, пока не придут в норму. Ссадины затянутся и лица придут в норму. - Ладно, - сказала она. – Мне некуда торопиться. Я не любительница туризма, но торопиться мне совершенно некуда. - Ну и отлично! - Но если тебе жизненно необходимо, зализывая раны, ползать по скалам и питаться жареной саранчой, можно подыскать для этого местечко покомфортнее. Она снова потыкала пальцем карту, я притормозил и взглянул на маленькую точку, на которую она указывала, едва заметную на фоне пятен, под которыми картографы подразумевают горы. Мне понравилось, как называлось это место – Криппл-Крик. Звучало для нас вполне подходяще. - У меня был подруга, - продолжала она, - которая провела там целое лето, и когда вернулась, просто бредила этим местом. Она рассказывала, там только один отель. «Империал», насколько я помню. Каждый день с утра пораньше постояльцы отеля поднимаются в горы и осматривают заброшенные шахты в поисках золота, пока не проголодаются. А потом идут завтракать, и это называется «завтрак старателя». Жареное ослиное мясо и омлет. - Ослов не жарят, - перебил я ее со смехом. - Возможно, это бекон. Короче, они бродят в горах, пока не нагуливают аппетит, а потом готовят и едят на свежем воздухе, а потом снова гуляют по окрестностям, лазят по грудам отработанной горной породы и спускаются на экскурсии в заброшенные шахты - Нам нельзя в таком виде останавливаться в отеле, вот что я тебе пытаюсь сказать. - А по вечерам они сидят в вестибюле и любуются видом. - Потрясающе. - Или спускаются в зрительный зал и смотрят какую-нибудь мелодраму из старых добрых времен, и им можно кидаться поп-корном в злодея, которого играет какой-нибудь студент, подрабатывающий на каникулах. - Никаких отелей, - повторил я машинально, думая совсем о другом. О том, что она сказала насчет экскурсий в заброшенные шахты. Это могло стать ответом на вопрос, который беспокойно ворочался в уголке моего сознания с тех самых пор, как я решил купить трейлер. Такие шахты обычно находятся в достаточно уединенных местах, и если она будет достаточно просторной, и достаточно глубокой и достаточно темной... Но сейчас я был определенно уверен только в одном: что собираюсь совершить собственную небольшую экскурсию, прежде чем включу это в план. В делах подобного рода нужно предусмотреть все. Маленький недостающий кусочек головоломки и все рушится к чертям. Если как следует обдумать все детали, меня ожидает беспечная сытая жизнь. Сколько бы ты ни украл, пять сотен или пять миллионов долларов, наказание будет одинаковым, и уж лучше обдумать все заранее, чем впоследствии. Если есть такая возможность... Мы свернули с главной дороги на Колорадо-Спрингс и направились в горы, вечерний ветер, прохладный и сухой, овевал нас свежестью. Дорога из асфальтового полотна перешла в прессованный гравий, испещренный длинными неровными полосами щебенки. Невыносимо прекрасный закат разливался в небесах опаловым сиропом, стекал с облаков, словно расплавленный метал из сталелитейного ковша. Розовый свет заката озарял Вирджинию и внутренность машины. Она снова перечитывала передовицу купленной в Пуэбло газеты, и я удивился, как можно заниматься этим, когда вокруг разливается море розового сияния, а за окном машины такой потрясающий вид. Но я и сам время от времени возвращался в мыслях к заброшенным шахтам. Должны быть какие-то тайные тропы, ведущие к ним. Какие-то пути, по которым можно незаметно добраться до них и незаметно выбраться. Если вы добываете золото, то непременно позаботитесь о таких путях. Я читал когда-то, что некоторые старые шахты в Колорадо так глубоки, что если бросить в них камень, то можно успеть закурить сигарету, прежде чем услышите всплеск воды на дне. А может это в Монтане такие. Иногда люди падают туда, в забои, и спускаются все ниже и ниже под землю, блуждая в полузатопленных туннелях, ведущих в бесконечность. Там даже рыба не водится, чтобы спастись от голода. Остается только медленно сходить с ума, бродя по пояс в ледяной воде, затерявшись в беспросветной тьме. Я повернулся к Вирджинии, чтобы попросить зажечь мне сигарету. Она смотрела на меня, сложив на коленях газету. В ее взгляде я заметил странную, едва уловимую тревогу, нечто более глубокое, чем обычное вздорное раздражение. Я улыбнулся. - Что-то не так? - Я не знаю, - сказала она, вздрогнув. – Но, думаю, ты знаешь. Смешно, правда? - Правда. - Я просто сидела и читала, а потом снова стала думать о Криппл-Крик и том маленьком отеле. Я пыталась представить, каково это, кидаться поп-корном в театрального злодея. А потом я взглянула на твое лицо и от того, о чем ты сейчас думаешь, у меня мурашки по спине побежали. Я потянулся к ней и накрыл ее руку своей. Рука была, как лед – она тут же ее отдернула. Созвучие мыслей? Телепатия? Вам решать. Все что я знал, так это то, что рука Вирджинии была холодна, и она не хотела, чтобы я прикасался к ней. Когда она зажгла для меня сигарету, то передала мне ее так, чтобы не касаться моих пальцев своими, и продолжала смотреть на меня, пока не померкли последние отблески заката. Извилистая дорога из Колорадо-Спрингс в Криппл-Крик похожа на подкову, огибающую гору три или четыре раза, прежде чем она приводит вас в город, расположенный в зеленой чаше долины. Каким-то счастливым сумасшествием и беззаботностью наполнен здесь воздух, и я не думаю, что хоть кто-нибудь способен остаться здесь мрачным надолго, какими бы великими и безумными не были его планы. Сумерки скрывали от нас все великолепие красок, но даже в полумраке вечера это место было прекрасно: скалы нависали над долиной живописным переплетением изгибов, выступов и расщелин. Если и есть на Западе место столь же прекрасное, как на Юге, это Криппл-Крик и его окрестности. Солнце уже опустилось за ободок скал, когда мы, наконец, остановились на ночлег примерно в восьми милях над городом. Внизу виднелись желтые огни, большинство жались к самой земле, но несколько горели немного выше остальных, и Вирджиния сказала, что это, должно быть, отель «Империал». В том месте, где мы остановились, дорога была раз в пять шире, образовывая что-то вроде полукруглой площадки у изгиба отвесной скалы. Слева от этого широкого изгиба в темноту поднималась узкая тропинка. Здесь мы провели первую ночь.