У моего ангела крылья черные

Брэнниган дал мне и Спано задание нарезать шесть сотен треугольников из металла. Так началось то утро, очень спокойно, рабочий листок был пришпилен к верху станка, и мы сверялись с ним, подсчитывая изготовляемые детали. Как сейчас помню, Брэннигану требовалось двести треугольников одного вида, и четыреста - другого, потому что хотя они все и шли на скобы для грузовиков, одни должны были быть прочнее других. И четыре из них предназначались для стенки моего собственного трейлера. Брэнниган сказал, подмигивая: - Ты был хорошим мальчиком, Тим. Это самое меньшее, чем я могу отблагодарить тебя за хорошую работу. Дверь твоя будет сидеть прочно, как в бомбоубежище. Он с головой погрузился в наш проект с трейлером, на что я и рассчитывал, ведь когда рабочий его склада берется за что-нибудь с таким увлечением, он никого больше не подпускает к своему делу. Четыре угловые скобы являлись завершающим звеном. И наш подвесной мост был так искусно пригнан к заднику трейлера, что с трудом верилось, что он держится на шарнирах, крепленных к днищу. Итак, мы со Спано нарезали треугольники на станке, сначала вырезая квадраты, а потом рассекая их по диагонали, получая из каждого по два треугольника. Каждый раз один из них падал позади машины, с дальней стороны лезвия. Я, как помощник Спано должен был огибать станок снова и снова и аккуратно укладывать полученные детали на низкую деревянную тележку. Близилось время ланча, когда я услышал голос Брэннигана, говорящего что-то Спано у передней части станка. Брэнниган, должно быть, приложил свою рулетку к одному из последних кусочков. - Я же сказал тебе, что они должны быть шестьдесят второго размера. Я слышал, как рулетка Спано звякнула о металл. - Они, блять, такие и есть. Затем я услышал жужжание металлической ленты, наматываемой обратно на катушку, и Спано сказал Брэннигану. - Если ты сможешь нарезать их точнее, то давай, валяй. Они говорили громко, чтобы перекричать грохот цеховых машин, но не на высоких тонах, и звучал их разговор вполне дружелюбно, так что я не обратил на это внимания. Брэнниган издал свое фирменное «бригадир-должен-все-делать-за-рабочих» фырканье, а затем послышался звук звяканья одного из металлических квадратов о рабочий стол и резак. Я как раз стоял на коленях, и мог видеть прямо перед глазами обрезанный край, а потом лист металла скользнул под лезвие и ударился о шаблон. Затем он отодвинулся, и я увидел под резаком руки Брэннигана в перчатках. Только на мгновение. Он один из нас носил перчатки, подбитые зеленой замшей. Дышать, согнувшись позади станка, было чертовски трудно. - Шаблон у тебя пригнан криво, - сказал Брэнниган Спано. А Спано ответил: - Я сказал тебе – валяй сам. Я вернулся к сбору деталей с пола, стараясь по возможности не задевать стальные края треугольников. Они могли разрезать кожаную одежду не хуже скальпеля. Брэнниган развернулся, ругаясь сквозь зубы. Ни на кого не глядя, он схватился за рукоятку шаблона, подогнал штифт и резко крутанул его. Если неточность и была, то не очень большая, но похоже, что Брэнниган был вполне удовлетворен. Его лицо прояснилось, он взялся за рукоятку гораздо ласковее и плавно установил ее в нужной ему позиции. - Пять и пять шестьдесят вторых, - пропел он. Спано зевнул. Громко и старательно. - У меня так и было. Брэнниган резко повернулся к нему. - Слушай сюда, Чили, я сыт по горло твоим болтливым ртом. - И? – спросил Спано. - Держи его закрытым. - А ты говори, говори, смешнее будешь. - Я тебя предупредил. - Пошел ты, - сказал Спано. – Пошел ты и все мелкие трусливые похотливые ублюдки вроде тебя. - Мы вместе пойдем – в мой офис, когда я закончу, - холодно сказал Брэнниган. Затем послышалось лязганье листа металла, когда его бросили на станок и протолкнули под резак, вплотную к шаблону. Этот шаблон использовали в работе, когда нарезаемые кусочки металла должны были быть совершенно одинаковыми. Если все было установлено правильно, вам нужно было просто подталкивать лист металла, позволяя резаку делать свое дело. Я из осторожности отполз немного в сторону, чтобы мне не попало обрезком металла по голове. Резак не поднимался над листом и на полфута, но грохот, когда он опускался, был оглушительный. Пот, смешанный с ржавой пылью стекал по моему лицу, застилая глаза, а перчатки были слишком грязные, чтобы отереть его. Я вытер глаз о плечо и поднял голову именно в тот момент, когда резак вонзился в квадрат металла, который Брэнниган протолкнул под него. Я видел, как упал прямо напротив тележки ровный синеватый треугольник, с ровными серебристыми краями. Я подошел поднять его и уложить вместе с предыдущими, и вот тогда я увидел три пальца от перчатки, лежащие на свежеобрезанном кусочке металла. Из желтого хлопка в красную полоску, подбитые дешевой замшей. Я не помню, закричал ли Брэнниган в тот момент, когда упало лезвие, но я помню, что его крик становился громче и громче, пока я огибал станок, и помню три струйки крови, которые били из того, что еще недавно было его правой рукой. Он согнулся пополам, зажав руку между коленей, орошая кровью грязный пол. Спано присел на край рабочего стола и спокойно закурил. Он смотрел на Брэннигана, чуть поморщившись, как человек, услышавший непристойную шутку. Вот таким образом я стал, как называл это сам Брэнниган, полноценным оператором механических ножниц. Невозможно было доказать, что Спано преднамеренно нажал на педаль станка, в то время как пальцы Брэннигана были под резаком. Спано заявил, что он споткнулся и поставил ногу на педаль случайно. Так что все произошедшее случайностью и было. Спано был уволен – за халатность. Перкерсон приварил для меня угловые скобы на трейлер, пока Брэнниган выздоравливал, так что работа была почти закончена – оставалось установить небольшой ворот с тросом внутри трейлера, чтобы я мог поднимать и опускать стену собственноручно, это я мог сделать и сам, не привлекая внимания. На стенке было пять металлических язычков, которые шли вдоль всей крыши и защелкивались в пазы, когда стенка захлопывалась. Брэнниган отсутствовал около восьми недель. Я уволился через неделю после его выхода на работу, пояснив, что видеть друга, лишившегося пальцев, слишком тяжело для меня, и чем больше я об этом думаю, тем мне хуже и хуже. - Не принимай это так близко к сердцу, Тим, - сказал он. Но при этом казался весьма довольным. Этот скользкий мелкий Ромео с нездоровым цветом лица оказал мне услугу. И мне на минуту действительно стало жаль уезжать. Он сказал, что если мне когда-нибудь понадобится работа, в Моррис-Майерс для меня всегда найдется место, и если я собираюсь уезжать из города, ему бы хотелось повидать меня и Вирджинию перед отъездом. Я сказал, что это отличная идея, надо будет собраться и приготовить что-нибудь особенное, Вирджиния обожает готовить для гостей, и мы ему непременно позвоним и дадим знать. Я поблагодарил его за все хлопоты с трейлером и напомнил ему быть поосторожнее с его культей, не занести инфекцию. Он сказал, что непременно будет и добавил, что один из его обрубков, если вывернуть его под правильным углом, достаточно длинный и закругленный, чтобы проворачивать интересные вещи. Он помахал им у меня под носом. - В нужный момент эта штука не подведет и с возрастом не ослабнет, если ты понимаешь, о чем я. Я оформил увольнение у той же самой медсестры-секретарши, которая и принимала меня на работу. Она по-прежнему возилась с какими-то карточками. - Вы продержались дольше, чем я предполагала. Я рассказал ей о Брэннигане, щедро пересыпая свой рассказ разглагольствованиями о вечной дружбе и любви человека к человеку, так что у нее слезы навернулись на глаза. Она попросила меня вернуть карточку Морис-Майерс с моей фотографией и рабочим номером на ней, и когда я сказал, что потерял ее, сказала, что это ничего, но компании придется удержать с меня при расчете доллар семьдесят пять центов. У меня до сих пор в голове не укладывается. Но они действительно их удержали. Я вернул на склад мою рулетку, очистил свой шкафчик внизу, отдал Перкерсону мои ботинки, перчатки и униформу. По пути домой я завернул к агенту по недвижимости, который сдал нам дом на Миллиган. Я заплатил ему за следующий месяц, но предупредил, что мы с женой, скорее всего, съедем до конца месяца, потому что она желает перебраться в какой-нибудь маленький городок на Юге поближе к своей родне. Он вручил мне еще одну из своих тисненных визиток и сказал, что с нами приятно было иметь дело. - Но я знаю этих женщин, даже лучших из них. Исключительно сентиментальны, никак не могут привыкнуть жить вдалеке от мамочки. Как я уже говорил, я проводил все мои пятницы, наблюдая за инкассаторской машиной номер 12, и к этому времени знал о ней уже довольно много. Но я предполагал провести еще четыре свободные недели, наблюдая ежедневно, что было необходимо прежде, чем браться за дело. Нужно было подготовить почву к первой неделе сентября. Нет месяца прекраснее, чем сентябрь. Ни для проматывания денег, ни для чего-то еще. В середине дня я вернулся домой и внезапно, еще сидя в машине и глядя на это маленькое кирпичное бунгало, подумал, что это единственный настоящий дом, который у меня когда-либо был. Трава была зеленой и влажной. Потом я вошел внутрь. И угадайте что – не застал там Вирджинии. И, казалось бы, в Денвере живет не так уж много людей, но они рассредоточены на большом пространстве, а когда тебе надо найти какую-то определенную личность, то просто удивительно, сколько лишнего народу ты обнаруживаешь в барах и ночных клубах, и вся эта куча народу не имеет отношения к особе, которую ты ищешь, и никто, конечно, не видел ее и не слышал о ней. И никому нет дела до моих поисков. Своим внутренним взором я так и видел ее: элегантно примостившуюся на табуретке у барной стойки, элегантно потягивающую напиток и выбалтывающую первому же готовому слушать незнакомцу, как она ведет хозяйство для одного придурка, возомнившего себя Джеком Дэпси и лордом Фонтлероем в одном лице и мастерящего одну очень особенную вещь для одной очень особенной бронированной машины... Полной денег. Когда она напивалась, она совершено не заботилась о том, чтобы держать рот на замке. Даже если бы небеса разверзлись прямо над ее головой, ее бы это не остановило. Мне захотелось ее убить. И, думаю, я был вполне в состоянии это сделать, если бы что-нибудь пошло не так. К полуночи я обошел больше ресторанов, чем ресторанный критик Дункан Хайнс за неделю. Но безрезультатно. Время от времени я останавливался выпить, и это помогало. Помню как в одном из баров, вниз по улице от денверского почтамта, мне попалось сразу шесть или восемь журналистов, видимо, забежавших пропустить стаканчик между публикациями. Их везде, как собак нерезаных. Они обсуждают газетные заголовки, потягивают виски с серьезным видом, их лица ясны, а ногти черны от угольной пыли. У них свои собственные, им одним понятные шутки. Все журналисты, которых я знал, были на один манер: и через десять лет после окончания колледжа, и через двадцать, они оставались такими же, как и во время учебы, и в маленьких городках были такими же, как и в больших городах. Эти парни внимательно слушали обычный набор вопросов, который я задавал бармену. Высокая блондинка, хорошо сложена, очень милые губки и ножки. Виски хлещет, как воду. Не видали? Тогда один из них сделал добровольное заявление, что подобных женщин не существует, остальные закивали. - Хорошенькие женщины не хлещут виски, - сказал он. – Хорошенькие женщины вообще не умеют пить виски как следует. Они только зря переводят напиток. Только нюхают. Или устраивают в стакане фруктовый салат. Они все дружно закивали. Меня чуть не стошнило. Мой дядя репортер. От такого кого угодно начнет тошнить. А здесь их было сразу пятеро. Я сел рядом с этим оракулом свободной прессы и заказал двойной Харпер с водой. Если хотите представить наглядно эту картину, вообразите футбольную команду, выстроившуюся в линию и – и Бог видит, как это было смешно - оракул играл бы по правому краю. Единственный свободный стул во всем баре был справа от него, и, возможно, это не было совпадением. Он продолжал говорить с остальными. Говорил с ними, глядя при этом в зеркало над барной стойкой, как обыкновенно делают журналисты в кинофильмах. Большинство из них состоят в долгосрочных и прочных любовных отношениях сами с собой и когда они говорят, глядя в зеркало, они имеют возможность смотреть на себя и слушать себя одновременно. Перед таким соблазном они не в силах устоять. - Женщина, - сказал оракул, – это сосуд для мужского вожделения, а не для виски. Этот головокружительный полет философской мысли вызвал очередной всплеск эпидемии кивания у близсидящих. Я продолжал неторопливо потягивать обжигающий виски. Они снова заказали, забыв, очевидно о женщинах и сосудах, и оратор с некоторым изумлением (не переставая любоваться своим изумлением в зеркале) уступил трибуну своему молодому рыжеволосому коллеге в голубой расстегнутой рубашке под цвет голубоватых угрей на его лице. Рыжеволосый молодчик сказал раздосадовано – не переставая любоваться своей раздосадованностью в зеркале – что вся эта долгосрочная беллетристика пустая трата времени. - Возьмем глянцевые журналы. Ты пишешь себе роман для такого журнала, и при этом у тебя появляется такое количество героев, что ты просто не можешь с ними справиться. А если не справишься, то и денег никаких с них не получишь! Оракул улыбнулся. Он сказал, что никогда не писал романов, но одно время писал историю с продолжением для воскресной рубрики «Денвер Пост». И когда его персонажи чрезмерно размножались, подобно кроликам, и он уже не в состоянии был держать их всех под контролем, единственное, что он мог придумать, чтобы справится с ситуацией это отправить их всех в морской круиз к берегам Майами. - Я не могу пойти на это, - возразил рыжеволосый. Остальные покачали головами в унисон. Они тоже не могли на это пойти. - Я утопил их, - сказал оракул. – Я утопил их всех, кроме двух или трех, кто был мне нужен для следующего воскресного выпуска. Они поставили свои стаканы и рассмеялись в зеркало. Они все еще смеялись, когда я вышел из бара, смеялись серьезно, как это обычно делают репортеры в фильмах, их галстуки слегка ослаблены и оттянуты книзу, верхние пуговицы рубашек расстегнуты, что позволяло им чертовски собой гордиться. У меня по-прежнему было желание отыскать один очень занятный резервуар по имени Вирджиния. Когда я завершил осмотр мест, сияющих хромом и кожей, я спустился в Лаример, денверские трущобы, и обследовал одну за другой все тамошние закусочные. Некоторые были настолько старыми, что в музыкальных автоматах там до сих пор крутили «Бали Хай». Все они провоняли прокисшим пивом и кое-чем похуже. Наконец, я оказался в притоне под названием «Дом Маньчжурца», гибриде бара и ресторана, где людям подавали волокнистые блюда в кабинках вдоль стен, и всех посетителей было несколько филиппинцев, которые выглядели в синеватом освещении совсем черными в своих белых куртках. Она сидела у стойки напротив толстяка-филиппинца в белом синтетическом костюме. Он поглаживал ее рукою по спине во время беседы. На ней было желтое бархатное платье с глубоким вырезом сзади. Так что ему было что полапать. Когда ему надоедало в одном месте, рука переползала на другое, напоминая тарантула, плетущего паутину. Передать не могу, что я почувствовал в этот момент. Но я никогда раньше не видел, чтобы кто-то к ней прикасался, и говорите, что хотите, но думать о чем-то и действительно это что-то увидеть - это слишком разные вещи. Я помню, как схватил его за локоть правой рукой и развернул к себе, и с какой легкостью стул повернулся вместе с ним. Он соскользнул со стула, но на ногах удержался, улыбнувшись мне так, будто я собирался обнять его за талию и предложить тур вальса. Левой рукой я дал ему в зубы. Он присел, застряв задницей между латунным поручнем и барной доской, и озадаченно потряс головой. - Нам здесь такого не надо, - сказал бармен. Я сдернул Вирджинию с табуретки и потащил вон из забегаловки. По пути к дверям нам пришлось пройти почти через весь бар. Она тихонько посмеивалась. Прежде чем мы достигли двери, высокий массивный человек с рассеченным шрамом подбородком, нависающим над очень белым воротничком, отвалился от стойки и, расставив ноги, перегородил мне выход. - Феликс мой друг, - сказал он. Полагаю, Феликсом звали филиппинца с тарантуловыми пальцами. - Круто, - сказал я. – Отвали с дороги. Он отказался, собираясь вызывать полицию, и никому не приходило в голову помочь Феликсу вылезти из-за поручня и на этом угомониться. Я пинком отправил его туда, где он мог провести время с большей пользой. Мы поймали такси недалеко от шлагбаума, и я назвал шоферу наш адрес на Миллиган-стрит. В баре я выпустил весь пар и теперь остывал. Дело было сделано. По мне – этого было вполне достаточно. Так что мне ничего не оставалось, как усадить все еще смеющуюся Вирджинию в такси и, черт бы меня побрал, рассмеяться вместе с ней. Я пытался удержаться. Но все равно не смог. Мы были почти у самого дома, когда она сказала таксисту: - Водитель, мы не хотим ехать домой, отвези нас в Хейзлтон, квартал четыре-ноль-ноль, «Неповторимый Массажный Салон Мэйми». Таксист пожал плечами и пару раз повернул налево. Мы возвращались обратно в пригород. Я не представлял, чтобы в это время ночи мог еще работать массажный салон. - Кому сейчас может понадобиться массаж? - Просто хочу показать тебе место, где я когда-то работала. - Работала, ты здесь работала? Она прилегала мне на плечо. - Какое-то время. - Я все удивлялся, откуда ты все это знаешь о шлангах, траве и всем таком. - Вот откуда. - Однако, - сказал я, - я все еще знаю о тебе не больше, чем о первой встречной. Мы остановились у отштукатуренного здания в испанском стиле, одним из тех узких непропорциональных домов, с рядом освещенных оранжевым светом окон в верхнем этаже. Я расплатился с водителем и он, сказав «приятного массажа», уехал. Мы преодолели множество крутых ступенек и остановились у двери. Вирджиния позвонила три раза, потом еще три раза. Еще три звонка, затем быстрый металлический стук, Вирджиния толкнула дверь, и мы вошли, а потом поднялись вверх по ступеням, покрытым ковром в красно-белую клеточку - каждая клеточка была размером с сэндвич и почти такой же толщины. Мы вошли в салон. Внутри все было отделано со вкусом, если не считать странного оранжевого освещения, но за эту ночь я успел уже привыкнуть к странному освещению. Довольно скоро в дверях возникла представительная пожилая женщина в мужском парчовом халате, и они с Вирджинией принялись обниматься и целоваться. Это и была старая добрая Мэйми. Ну и конечно: «это же Вирджиния, будь я проклята!» И: «ну что за приятная неожиданность!» И: «Боже мой, как я хотела повидать тебя!» А когда со всеми формальностями было покончено, Мэйми сообразила пожать мне руку, а потом сообразила смешать нам пару коктейлей, в которых не было необходимости. Когда мы сели, и первое опьянение от встречи прошло, Мэйми взболтала лед в своем бокале и сказала, плавно покачивая своими свежезавитыми кудряшками: - Дженни, душечка, бизнес загибается из-за халявщиков и дилетантов. Все держится на студентках и дебютантках, а то и панкушках-старшеклассницах, которые скоро доведут меня до банкротства. Вирджиния что-то сочувственно пробормотала между глотками, но глаза ее смеялись. - Кстати о начинающих, - сказала Мэйми, обращаясь ко мне, - Дженни была дай Бог какой начинающей. Мне ли не знать. Прямо-таки дипломированный специалист в области... - Заткнись, Мэйми, - сказала Вирджиния. И добавила: - Извини, дорогая, но лучше тебе заткнуться на эту тему. Но Мэйми все же закончила: - Предполагается, что профессионал должен справляться со своими обязанностями, и вы могли бы спросить любого мужчину, он бы вам ответил, что даже несколько лет назад такой девушки вы бы не нашли ни за одним кустом, ни в одном парке и ни на одном поле для гольфа. Мэйми уже чуть не плакала. Я спросил ее, почему она открыла свое заведение под вывеской массажного салона, она просияла и ответила, что по двум причинам. Первая: люди того типа, которые любят массаж, часто любят и другие вещи, ну и опять же, хорошее занятие, если кто-нибудь придет разнюхивать с целью настучать на нее законникам. Она провела нас в соседнюю комнату и включила мощный верхний свет. Там стояли два крашеных стола, обтянутых грубой тканью. - Иногда кто-нибудь заявляется, и если нам не приглянется, как он себя ведет, мы его укладываем на один из столов и хорошенько массируем ему спину. Вот так. Так что мы действительно массажный салон. Мэйми сказала, что с другой стороны многие порядочные люди, посетив Неповторимый Массажный Салон, рекомендуют его на полях телефонных справочников, а многие приходят сюда, чтобы снять напряжение, а в процессе снимания у них возникают новые желания, которые тоже не остаются неосуществленными. - Нет ничего лучше старого доброго массажа, чтобы выяснить, что у человека на уме. Она показала нам еще три комнаты, спальни с зеркальными потолками. - Только обстановка и помогает мне удержаться на плаву. Признайте, это лучше, чем песчаная канавка на поле для гольфа. Вирджиния хлопнула в ладоши и залилась смехом. Было уже почти утро, когда мы, наконец, оттуда вышли. По пути домой Вирджиния прижалась ко мне и вздохнула: - Знаешь, Тим, сейчас я себя чувствую гораздо лучше. Вас должно быть поражает, как я мог терпеть все это. Что ж, позвольте мне прояснить это момент. Я любил ее. Не так, как в горах у Криппл-Крик, когда я впервые сказал ей об этом. Но всем своим сердцем – и всеми остальными способами. Я сам не знал об этом, и даже не подозревал, пока не увидел, как ее лапает тот тип в «Доме Маньчжурца». Я продолжал преследовать машину номер двенадцать, пока не выучил каждую ее заклепку, каждый винтик, каждую остановку на ее пути, и сколько длится каждая из этих остановок. Я знал водителя настолько хорошо, что мог бы с ним поздороваться, и он бы поздоровался в ответ. Я знал, что каждый день, во время последней остановки у трехэтажного здания на улице Эссекс, рядом с законодательным собранием старина Наблюдатель приоткрывает заднюю дверь бронированной машины и выбрасывает наружу обертку от жевательной резинки. Только так. Всегда одинаково: дверь чуть приоткрывалась, затем в нее просовывалась его рука по плечо и сразу же исчезала обратно. Открывать дверь в тот момент, когда он находился в машине один – это было против правил, но как говорил Джипи, иногда все зависит от воли человека, а иногда от того, что кто-нибудь совершит промах. Отличным малым был этот Наблюдатель, сидел там по уши в зеленых бумажках, как кукушка в часах, и действовал по часам. Для него было так же немыслимо выкинуть свою бумажку на какой-нибудь другой улице, перед каким-нибудь другим зданием, как верблюду пройти сквозь игольное ушко. Я так ни разу не разглядел его как следует и даже ни разу не слышал его имени. Я знал, что водитель зовет его Лысый, и что он не отвечает ему ни тем же, ни другим образом, и вообще особой любви между ними не наблюдалось. Охранник всегда занят машиной, и, как правило, старше и выше рангом, чем водитель. В общем, стало ясно, что если я собираюсь ими заняться, то сделать это лучше всего на последней остановке их маршрута, когда водитель задерживается в здании дольше, чем обычно. Значит, останется управиться только с Наблюдателем, охранником. Он должен быть убран очень тихо, без малейшего шума, и устройство бронированной машины должно было сыграть мне в этом деле на руку. Сначала я думал просто вырубить его, оказавшись внутри, но это было не очень подходяще, поскольку пока он останется в живых, он будет для меня потенциальной проблемой самого нежелательного рода. Если он придет в себя после того, как я переберусь на место водителя машины №12, он может открыть квадратное окошечко позади водительского сиденья и схватить меня. Или если у него где-то среди мешков с деньгами припрятан пистолет, он снесет мне голову. И все, джек-пот отменяется. Мне придется его убить. И оставить его в машине №12 до тех пор, пока не окажусь в безопасности. Если я его выброшу на улицу, мне и до следующего светофора не доехать. Сами посудите. Нет, от живого от него будут одни проблемы. Существует несколько способов тихого убийства, но пистолет к ним не относится, определенно. Толкуют о всяких там глушителях, но поверьте мне, никакой глушитель не поможет магнуму 357-го калибра или даже тому маленькому автоматическому пистолету 25 калибра с отделанной перламутром рукояткой, который я подарил Вирджинии в ту ночь, когда понял, что люблю ее. Нельзя в таком деле полагаться на глушитель. Потому что если в самый ответственный момент он не сработает или его заклинит, выстрел даже из 25-го калибра прозвучит вполне отчетливо. А внутри этой железной коробки так и вовсе как пушечный. Я был при пистолете, потому что это придавало мне уверенности, но использовать его в этой коробке, раз уж мне придется туда лезть, было глупо – пользы от него будет не больше, чем от купального костюма. Я подумывал использовать аркан из металлической проволоки, чтобы убить его. Это бесшумно, но слишком омерзительно, еще омерзительнее, чем нож. Во время слежки я прочел в «Пасифик», что иногда жертве удается зацепиться за петлю локтем или запястьем, когда вы пытаетесь накинуть аркан через голову. В ответственный момент вы можете решить, что петля уже охватила горло и дернуть, чтобы затянуть ее, а она только охватила голову. И кто бы ни находился в это момент в петле, он заорет так, что мертвых разбудит. Короче, не было другого варианта кроме ножа, но мне становилось плохо при одной мысли о нем. Это должен был быть прочный нож с прямым, заточенным книзу лезвием. Я постарался получше разглядеть перегородку между водительским местом и задней частью машины, и то, как она открывалась. Квадратное отверстие, шириной около пяти дюймов. Я знал, что руки у меня достаточно длинные, чтобы, суметь через него дотянуться из задней части машины в кабину и открыть дверцу. А потом я выйду, обогну машину, сяду на место водителя и укачу. Я подсчитал, что с того момента, как охранник выбросит обертку, до того, как я уеду, пройдет не больше тридцати секунд, таким образом, мне останется еще по меньшей мере четырнадцать минут прежде чем водитель спустится и начнет орать во все горло. Если же водитель сильно удивится и потратит минуту или около того, приходя в себя от шока после внезапного исчезновения машины, - тем лучше. И это вполне вероятно. Вы спускаетесь по одной и той же лестнице и выходите из одного и того же здания месяц за месяцем, возможно год за годом, и каждый раз видите одну и ту же машину, поджидающую вас. А однажды вы спускаетесь, выходите и не видите ее, и вам понадобится некоторое время, чтобы сложить два и два. Даже если все что вы собираетесь сделать, это завопить. Конечно же, водитель машины номер 12 уносил с собой ключ от зажигания, когда поднимался в здание. Но включить зажигание можно и при помощи кусочка проволоки или монетки, это детский трюк, и вы, должно быть, и сами знаете, как это делается. Сразу за отверстием для ключа есть две небольшие палочки, похожие на задвижки. Если у вас в руках проволока, захватите петлей обе эти палочки и сделайте рывок. Готово! После небольшой практики это все становится делом четырех секунд. Что до того, где разместить трейлер, который Брэнниган обустроил для нас, я хорошо знал, что нам требуется. Я искал какую-нибудь тихую аллею, но это оказалось зряшной тратой времени. В Денвере не было тихих аллей, потому что по ним проходят маршруты всех мусоровозов и грузовиков доставки, да еще детишки умудряются гонять там мяч, драться, гоняться друг за другом и всеми возможными способами ломать себе шеи. Денверские аллеи - прекрасное место, чтобы затеряться в толпе. Забраковав аллеи, я подумал о каком-нибудь местечке на окраине города, куда можно отправить Вирджинию с Паккардом и трейлером, и где никому не придет в голову задуматься о том, почему они там столько времени паркуются. Мы прочесали пригороды и районы новостроек, но ни один из них не прошел проверки на «профпригодность». А если мы и находили что-нибудь подходящее, то это были места настолько удаленные от города, что дорога туда отнимала чересчур много времени. Однажды в полдень, когда мы оба были уже по горло сыты курсированием по окрестностям и их обзором, мы проезжали мимо одного особняка в Гилморе, полускрытого высокими голубыми елями и пышно разросшимся кустарником. Это было в дюжине кварталов от центра, не более того. - Смотри, - сказал Вирджиния. – Окна разбиты. Я был слишком раздражен, чтобы обзаботиться этим. Я мельком взглянул верх и разглядел сквозь завесу ветвей кустов и деревьев несколько разбитых окон, просто обычные битые стекла. Мне это ни о чем не говорило. - Погоди минуту, - она дотронулась до моей руки. – Здесь много окон разбито. Я сказал ей, что не захватил с собой стамеску, но завтра мы можем вернуться и законопатить все окна для обитателей этого особняка. - Тим, ты разве не знаешь, что люди, у которых хватило денег на такой дом, не станут жить с незастекленными окнами? – она говорила быстро, пощипывая мою руку. – Там внутри никого нет, Тим. Это именно то, что мы искали с самого начала. Я нажал на тормоза. Парень в красном понтиаке чуть не врезался в наш бампер, и объезжая нас, высказал мне все, что он по этому поводу думает. Я отъехал на сотню футов и свернул на узкую дорожку из дробленого гравия, петляя частично по ней, частично прямо по газону, поднялся к дому. И действительно, большинство стекол в окнах отсутствовало. Дом был построен из каменных плит местной породы, некоторые из которых были размером с паккард, с широкой каменной верандой, окружающей его и каминной трубой, поднимающейся над верхушками деревьев. Дорожка огибала внушительных размеров навес для машин справа – мы въехали в его тень и долго курили и беседовали. Вирджиния продолжала шептать: - Но это же просто великолепно! Ох, Боже ты мой, зайчик, это просто великолепно! Так оно и было. Потому что дорожка не поворачивала назад и не выходила обратно на ту же самую улицу, с которой мы въехали. Позади навеса она делала длинный изогнутый крюк вправо, и выходила между невысоких бетонных столбиков на соседнюю улицу. Мы проделали этот путь от въезда до выезда несколько раз, затем выехали на поле неподалеку от Моррис-Майерс, загнали паккард в трейлер, вернулись и потренировались на нем. Вирджиния опасалась, что мы с ним не впишемся между столбиками, но я знал, что все получится. Я оставил ее с трейлером и паккардом у террасы, а сам пешком спустился на несколько кварталов к заправочной станции, и чем ближе я подходил к телефону, тем быстрее билось в груди мое сердце. Я чертовски долго провозился со справочником, будучи в таком возбуждении, что, помню, разорвал несколько страниц, помню, как таращился на меня служащий заправки. А потом голос агента по недвижимости, голос человека, который любит раздавать визитные карточки. - Дачезн, три-девятнадцать? Минутку, сэр, если вам угодно, я это выясню, - он, должно быть, пролистал одну из своих книг. - Нет, сэр, этого дома нет в списке. Он принадлежал старому Гойеру, и я все пытаюсь убедить Бадди Гойера пересмотреть решение и сдать его или продать. Старик умер не так давно. А сынок не собирается ни жить там, ни сдавать или продавать. Как будто даже хочет, чтобы дом сгнил или развалился. - И как часто он туда наведывается? Мой агент по недвижимости рассмеялся своим стандартным смехом агента по недвижимости. - Гойер-младший и вовсе в Денвере не живет. Я чуть ли не взвыл от радости. Затем агент по недвижимости решил, что может позволить себе отпустить приличествующую моменту шутку: - А я думал, вы с вашей хозяюшкой нас покидаете. Направляетесь на Юг. А теперь вот заинтересовались недвижимостью с шестью ваннами и бассейном. Я рассмеялся. Это все, что ему требовалось. Одна только усмешка, и никаких проблем, разве что принтер его выплевывал карточки с большей скоростью, чем он успевал всучивать их клиентам. - До свидания и спасибо, - сказал я. Когда я вешал трубку, он все еще посмеивался. Потому что я засмеялся. Если бы я заплакал, он бы тоже заплакал. Он идеально подходил для своей работы. Часом позже мы были уже на пути к Криппл-Крик – паккард, трейлер, и все необходимое для репетиции. У нас было вполне достаточно времени, чтобы изучить местность, поскольку я, собственно, не имел никакого понятия о том, как управлять трейлером в горах. На нас были дурацкие широкополые соломенные шляпы, которые Вирджиния купила, чтобы мы походили на туристов. Она сказала, что если мы собираемся выглядеть как туристы, нам надо бы привыкать вести себя глуповато, потому что большая часть туристов со стороны походит на слабоумных. Я подумал, что это верное наблюдение. И я до сих пор так думаю. То место, которое мы подыскали в скалах для лагеря в прошлый раз, было слишком легко отыскать – оно было прямо у дороги, которая расширялась здесь в небольшой полукруг. Мы поднялись на трейлере к месту нашей старой стоянки, просто чтобы убрать его с дороги. И чтобы у нас было время осмотреться. Здесь должна была быть другая дорога или какой-нибудь путь, чтобы добраться до покинутого колодца шахты Кэти Левеллин. На Вирджинии были черные сандалии на веревочной подошве, а на мне - старые теннисные туфли, очень подходящие для лазанья по горам. Правда, совсем рядом с прудиком, где мы прежде купались и удили рыбу, она поскользнулась и ободрала лодыжку. Затем села и произнесла несколько выразительных оборотов речи, подобных которым мне ни до, ни после не приходилось слышать. Однако высказавшись, она совершенно успокоилась и продолжала путь, как будто ничего не случилось. - Нет лучшего способа похудеть, чем лазанье по горам, - сказала она. – Не нужно ни дурацких диет, ни бега трусцой, ни других молодежных штучек. Просто находишь себе скалу покруче, и двух-трех кило как не бывало! Мы забрались на уступ скалы над прудиком, туда, где я однажды сушил свои носки и ботинки, и откуда я впервые увидел постройки Кэти Левеллин. Дул сухой холодный ветер, солнце только что зашло, но было еще достаточно светло. Мы сидели и курили, а после я поднялся и стал оглядываться вокруг, пытаясь увидеть дорогу, которая должна была проходить где-то поблизости. Я вглядывался, пока у меня глаза не заслезились и, наконец, поставил себе на плечи Виржинию. Потоптавшись у меня на затылке примерно с минуту, она сказала: - Я не вижу никакой дороги. Но я вижу что-то вроде борозды в скалах там, где она должна быть. И даже если это не то, это чертовски напоминает дорогу к шахте. Если она ведет к колодцу, тебе стоит искать ее оттуда. - Ясно. - А если начистоту, - сказала Вирджиния, когда я поставил ее обратно на гладкую верхушку уступа, - ты просто хотел залезть сюда, чтобы убить время. Думаю, и я хотела того же самого, но только чтобы увидеть нашу уютную расщелину для костра, где мы понапрасну сожгли столько яиц. Мы пошли и полюбовались на расщелину в скале и на пепел, который все еще сохранился в этом недоступном для ветра местечке. А после направились к колодцу и нашли дорогу, которая, конечно, должна была быть там; потому что когда-то, во времена разработок она была связующим звеном между шахтой и большой дорогой или железнодорожными путями, но поблизости не было никаких рельсов, ближайшая железнодорожная колея, заброшенная, была ниже, недалеко от города. Дорога от шахты была положена добротная, очищенная от булыжников, идущая прямо под уклон к большой дороге, ведущей из Криппл-Крик в Колорадо-Спрингс, примерно в полмили длиной. Эта прямота меня беспокоила, это, по сути дела, была высокая земляная насыпь, выложенная по обе стороны обломками камня, больше напоминающая траншею, чем дорогу. Даже канаву, а не траншею. Она вела прямо от главной дороги к колодцу шахты, нигде не расширяясь настолько, чтобы развернуться на ней при приближении к шахте. Позади шахты было свободное пространство, но для нас в нем было пользы не больше, чем если бы оно было в Египте. По-видимому, нам предстояло преодолеть задним ходом весь путь вверх с главной дороги по боковой. Я объяснил это Вирджинии. - Гнать трейлер это одно, а сдавать назад в трейлере – совсем другое. С машиной, когда ты хочешь сдать назад и вправо, ты крутишь руль вправо. Если хочешь сдать влево, крутишь влево. - Да неужели, - хмыкнула она. - А теперь послушай, с трейлером, когда ты берешь вправо, то, что позади тебя заносит влево. Вот все, что я знаю. - Держу пари, я с этим справлюсь, - сказала она. У нее были свои недостатки, но с этим она могла справиться.