Ночная птица

      Кагоме проснулась оттого, что напрочь отлежала плечо.       Ну, это и неудивительно — весь день дорога вела холмами да взгорками, так что под вечер даже у Инуяши не осталось сил бурчать, когда Мироку принялся с интонациями умирающего журавля вещать о «дыхании зла под крышей дома сего»… словом, проситься на ночлег. Хозяин, помнится, поглядел на него скептически, прыснул со смеху и сказал что-то вроде: «Пять монов за постой, и не морочь мне голову, любезный». Пришлось согласиться.       Кагоме казалось, что голова коснулась подушки секунду назад. Однако ноющая лопатка и онемевшая рука решительно возражали против такой версии.       Сморщившись и невнятно что-то профырчав, девушка повернулась на другой бок и изо всех сил потянулась. В руке, откинутой в сторону на всю длину, забегали иголочки, пальцам стало сперва горячо, потом закономерно дала о себе знать ночная прохлада. Сонно засопев, Кагоме потянула руку обратно.       Цап.       Тёплые мозолистые пальцы обхватили озябшую кисть, легонько кольнули когтями.       — М-м-м… — неопределённо удивилась Кагоме, открывая глаза.       Полумрак. Сквозь бумагу раздвижной стены смутно просвечивают бесчисленные огни, корчатся тени. Неясный гул множества голосов напоминал бы морской прибой, будь он ритмичным.       — Что там? Нападение? — охнула Кагоме, подскакивая.       — Нет, — как-то глухо откликнулся Инуяша — Там праздник. Поминовение умерших.       Только теперь Кагоме различила среди звуков толпы незатейливую деревенскую музыку. Выдохнула.       «Стоп, а почему сегодня?», — тюкнуло в виске. — «И почему я не дома? Дедуля огорчится…» Сон улетучился — хошь-не-хошь, пришлось порыться в памяти. «Ну конечно! В Токио о-Бон* будет ещё только через две недели, мы к тому времени ну уж точно вернёмся. А сейчас-то мы даже за пределами земель Мусаси. Наверное, здесь поминают предков совсем в другой день…»       Угомонив таким образом совесть и волей-неволей проснувшись, Кагоме вдруг сообразила, что ханъё продолжает держать её за руку.       Инуяша сидел как обычно, спиной к стене, прислонив Тессайгу цубой* к плечу. Его лицо было к Кагоме в пол-оборота, или, вернее даже, «в пол-отворота» — парень смотрел в щель чуть приоткрытой двери. Недвижный, точно каменный Дзидзо у дороги. Лица не видно, только кончик носа из-за щеки, да ещё, еле различимая в темноте, упрямая линия челюсти.       — А… где все?       — Мироку и Санго проснулись и решили на всякий случай обойти вокруг деревни. Шиппо на праздник попёрся, и Кирара с ним, чтобы не слишком куролесил.       — А ты чего не пошёл?       — Кех!       Продолжая разглядывать, Кагоме удивилась — было в его позе что-то непривычно-тоскливое. Затылком он привалился к стене, и на расслабленной, как-то болезненно заломленной шее, чуть-чуть подрагивает не то жилка, не то кадык.       Перехватив его руку понадёжнее, чтоб не выдернул и не сделал вид «а я ваще не при делах», Кагоме выползла из-под одеяла, тихонько села рядом и прислонилась к его плечу, осторожно стараясь поудобнее пристроить на полу возле босых ступней по-прежнему сцепленные кисти.       — О чём ты так задумался, Инуяша? — почти шёпотом спросила девушка.       Ханъё слегка фыркнул носом — вроде как исполнил обязательный ритуал огрызания на вопрос. Кагоме молча ждала. Она уже слишком хорошо знала этого упрямца. Инуяшу сейчас, похоже, прямо-таки распирает желание поговорить. Главное — спокойно дождаться, пока его, наконец, прорвёт. Молча дождаться, иначе он побранится впустую и замолчит, надувшись. С таким видом, будто ничего другого и не ожидал от вероломного окружающего мира.       — Ну… это… в общем… — наконец нарушил тишину парень. — Короче, помнишь, бабка Каэдэ говорила как-то, что… что могила и память нужны не мёртвому, а живым…       Кагоме помнила. И помнила, при каких обстоятельствах это было сказано. Как раз перед воскрешением Кикио.       «Опять ты о ней. Да чтоб тебя!..»       — Значит, — продолжал между тем Инуяша, — нет никакого резона подрываться и двигать в Киото…       — Ки… Киото?! — оторопела Кагоме. — Причём тут Киото?       — О-фукуро… матушка похоронена неподалёку от северных ворот Киото, — совсем тихо пояснил Инуяша.       Кагоме стало нестерпимо стыдно. «Дура! Нет, на Кикио помешан не Инуяша. Это ты на ней помешалась!» — обругала она себя.       — Ты… хотел бы навестить и помянуть её в праздник о-Бон? — собравшись с мыслями, осторожно спросила Кагоме.       — Ну… — вздохнул юноша. — Если это мне надо, а не ей… то зачем?       — Как это «зачем»? — Кагоме приготовилась возмутиться.       — Я столько лет не вспоминал о ней, — глухо проговорил ханъё. — Даже злился на неё, придурок чёртов. А теперь… вот-вот объявится Нараку за нашими осколками, и… Сейчас просто нет на это времени. А если это надо не ей, а мне… — он сглотнул сухим горлом. — Выходит, я фигнёй страдаю, да?       Кагоме обняла его свободной рукой, прижалась крепко-крепко.       — Ну что ты такое говоришь, Инуяша! Никакая это не фи… не ерунда это вовсе!       — Правда? — чуть слышно шепнул парень, по-прежнему не поворачиваясь. Не торопясь верить.       — Знаешь что, — Кагоме приподнялась, чтобы обогнуть его подтянутые к груди колени и увидеть-таки лицо. — Когда мы победим Нараку, и всё закончится, давай вместе отправимся в Киото навестить твою матушку. Ей это тоже нужно, Инуяша. Ей было бы приятно знать, что ты её вспоминаешь.       — Правда? — одними губами спросил юноша. Кагоме наконец увидела выражение его лица, и сердце её сжалось, такую она там увидела тоску. В глазах Инуяши отражались цепочки «путевых фонарей», по щекам и чёлке скользили неясные тени.       — Конечно, правда! — горячо заверила Кагоме. — Всё закончится, и мы обязательно её навестим. А сегодня просто вспомни, какой она была.       — Какой была? — переспросил Инуяша, наконец посмотрев на сидящую перед ним девушку. Уже не так тоскливо, лишь слегка растерянно. Кагоме решительно кивнула:       — Да, какой была. Что она любила делать. Как улыбалась, как смеялась. Вообще, вспомни что-нибудь хорошее.       — Она очень грустно улыбалась, — нахмурился ханъё. — Тогда-то я не понимал, почему. Только потом понял. А смеялась… смеялась она редко.       Молчание. Кагоме уже принялась соображать, чем бы прервать затянувшуюся паузу, как вдруг хмурившийся Инуяша осторожно улыбнулся. Несмело, будто ступил на тонкий лёд. И опасливо — вроде улитки, выглянувшей из крепкой раковины беззащитными глазами-рожками.       — Ну да, точно, тоже о-Бон был. В общем… короче… блин, ну ты знаешь, сначала все возле храма собираются, и жрицы молитвы читают, а потом уже праздник. Ну так вот. Стоим это мы с мамой перед самым здоровенным, самым разукрашенным храмом. Толпа придворных — во! Несметная, несчитанная. Только молитвы чегой-то странные какие-то. А придворные — народишко чванный, им хоть дохлой крысой в морды тычь, церемонию достоят, потом только носы зажимать кинутся. Стоим это мы, молитвы странные, вокруг шепчутся, солнце печёт. Вдруг мама ка-ак закашляется, да ка-ак побежит!       Улыбка парня стала шире и чуть увереннее. Кагоме пока ничего забавного не находила, но слушала не перебивая, и слегка улыбнулась тоже, чтобы подбодрить его.       — Короче, поизвинявшись, сколько там по этикету положено, мама со мной добежала до какого-то закоулка, и да-авай хохотать! Оказывается, дуры-жрицы вместо молитв… чего только не городили.       Кагоме ахнула и засмеялась в ладошку.       — Как же так? Жрицы столичного храма запутались, перезабыли песнопения и стали нести околесицу?       — Ага! — радостно кивнул Инуяша. — А эти дураки надутые в своих высоченных шапках-эбоси стоят, чванятся друг перед дружкой, кивают как болванчики, и делают вид, что заняты — эту, как её, духовность блюдут! Всей толпой с важными мордами чушь слушают, представляешь? И каждый пыжится, типа, «великую мудрость» там находит.       — Подумать только! — выдавила Кагоме, неудержимо хихикая. — Что же они такое кричали вместо гимнов, жрицы эти?       — Ну, этого мне матушка не объяснила, сказала, мал ещё, — ухмыльнулся Инуяша. — Зато взамен рассказала сказку про длинное имя… — он опять посмурнел и нахохлился. — А я эту сказку уже почти и не помню, вот блин…       — Ой, а я знаю, а я знаю! — обрадовалась Кагоме. — Хочешь, расскажу?       — Знаешь? — на лице Инуяши отразилась борьба застарелой недоверчивости с истинно детской жадностью. — Ты правда эту сказку знаешь?       — Конечно знаю, что я тебя обманывать буду, что ли?       Кагоме решительно села рядом с ним, поудобнее переплела свои пальцы с его, только сейчас удивившись, что держала Инуяшу за руку всё это время, а он и не пытался отстраниться.       И стала рассказывать.       …так и назвали его — Тён.       А мачехе кто-то сказал, что чем длиннее имя ребёнка, тем и жизнь его будет длиннее. Захотелось мачехе дать своему сыну длинное, длинное имя… Думала она, думала, долго ломала голову и, наконец, придумала вот какое имя:       «Бонза-большой, Бонза-меньшой, Бонза-над-всеми-бонзами-бонза, Бонза-толстяк, Бонза-в-мошне-деньгами-бряк, Бонза-простак, Бонза-не-знаю-дальше-как, Богач-разбогач, Богаче-самого-как-бишь-его, Чашка-да-чайник, Главный-начальник, Все-пьют-воду-сам-пью-чай, Чудо-герой, Серебро-горой, Звать-по-таковски, Звать-по-сяковски, И-эдак-и-так, И-пере-так-так-так, На-горе-храм, На-храме-крыша, Над-крышей-сосна, Над-сосной-луна, Эй-эй-расти-скорей-Эйскэ!»       — Кагоме, — вдруг попросил Инуяша, — а можно к тебе на колени?

***

      — Здесь, — сообщила Кикио, глядя на невероятно старое дерево с широченной развилкой.       Солнце коснулось склона горы, метя в глаза тонкими медными лучиками сквозь кроны. Кохаку сощурился, заслонился ладонью.       — Что вы собираетесь делать, Кикио-сама?       — Переждать ночь, — ответила мико, доставая ритуальный красный шнур с причудливыми кистями. — Сегодня земля будет звать… подобных мне.       Дерево было, пожалуй, не столько даже старым, сколько очень толстым. Примерно на высоте человеческой груди могучий ствол, видимо, когда-то был срублен — причём очень давно. Получилось нечто вроде приподнятой над землёй площадки, окружённой новыми стволами, каждый с обычное среднее дерево размером.       Кохаку растерянно наблюдал, как жрица устраивается на развилке.       — Вы это имели в виду, когда велели мне остаться в том храме, где мы вчера останавливались?       Кикио неторопливо и тщательно закрепила длинный красный шнур на самом ветвистом стволе, чтобы обвязка не могла съехать ни вниз, ни на сторону. Посмотрела на мальчика.       — Если Нараку нападёт сегодня ночью, я не смогу тебя защитить. До самого рассвета я буду бессильна. Жаль, что ты не послушался и не остался в храме, там было какое-никакое убежище от демонических сил. А теперь суетиться поздно.       Она говорила спокойно, не давая гневу пробиться сквозь привычную маску невозмутимости. Что толку бранить несчастного мальчишку? Ясно же, что Кохаку просто боится остаться один. Боится сильно, потому и не поверил, что мико за ним вернётся. Уговоры бесполезны. Всякие глупости вроде «посадить под замок» бесполезны тем более — только убьют и без того хрупкое доверие.       — До рассвета я буду метаться и бредить. Если коснусь земли, рассыплюсь простой глиной, — ровно сообщила мёртвая жрица, привязанным к дереву шнуром, точно лямками заплечного ларца, охватывая собственные плечи.       — А чем вам по… — начал Кохаку, потупившись.       «Ничем», — раздражённо подумала она, продолжая привязывать себя к развилке.       Неожиданно Кохаку поднял бледное лицо и улыбнулся деланно бодро.       — Я понял, Кикио-сама! Я буду охранять вас до утра.       Она медленно, стараясь не жмуриться и не кривиться, смежила веки — чтобы не выругаться. Видят боги, порой она ужасно завидовала Инуяше. Он бы, наверное, попросту наорал на мальчишку, добавил к ругани парочку шишек и просто закрыл его в безопасном старом храме, не слушая протестов… И тогда Кохаку либо вышел бы наконец из своего состояния полупокорности и запротестовал всерьёз… либо провалился бы в марионеточное безволие окончательно. Нет, нельзя так рисковать.       Кикио решительно затянула шнур последним узлом на поясе, медленно вздохнула и сказала спокойно и ровно:       — Сбереги свой осколок. Этим ты действительно поможешь. Если явится кто-нибудь опасный, просто беги и постарайся уцелеть.       — Я справлюсь! — словно и не слыша её, заверил Кохаку.

***

      В тёмных кронах перекликались предрассветные соловьи. Заливисто, многоголосо. Чудесно.       Мироку тоскливо вздохнул. Сколько раз он честно предлагал своей строптивой прелестнице послушать сей дивный хор вместе… а Санго только краснела и бурчала про «неприличные намёки», и переубедить её никак не удавалось. В самом деле, какие глупости! Для того, что она подразумевает под «неприличными намёками», соловьи вовсе не надобны…       Само собой, он был бы только рад совместить восторги созерцательные с усладами плотскими. Но коль скоро последних всё никак не предвидится, могла бы хоть соловьиный концерт не портить что ли!       Такого безобразия Мироку совсем не ожидал, по правде говоря. А именно — всегда такая уравновешенная и собранная охотница нынче как с цепи сорвалась. Мало того, что она весь день была сама не своя, одну пощёчину влепила ему с утра за дело, а потом ещё три в течение дня — случайно! Всё-то ей поползновения мерещились. А уж когда Мироку, по своему обыкновению, ласково заговорил с хозяйской дочкой, стелившей постели для их компании, у Санго разве только дым из ноздрей не повалил.       И наконец, в качестве окончательного штриха, когда монах проснулся затемно и вышел на двор по весьма прозаической природной надобности, истребительница нечисти, только что мирно спавшая подле своего Хирайкоцу, возникла перед ним аки мстительный дух с миной ревнивой жены.       Икнув от неожиданности, Мироку явственно, всею стянувшейся в мурашки кожей, понял — за правду его сейчас четвертуют, ибо не поверят ни за что на свете. Поэтому, приняв по возможности деловитый и озабоченный вид, монах, наспех соорудив пальцами обеих рук мудру* повнушительнее, поинтересовался у Санго:       — Ты тоже чувствуешь эту странную ауру?       — Ауру? К-кажется, да, — охотница определённо смутилась. Ей, похоже, совсем не улыбалось признавать за собой приступ беспочвенной ревности. Раз уж не пришлось поймать на горячем виновника оного.       Мироку продолжал самым деловым тоном:       — Я всё раздумывал, будить ли тебя, но коль скоро ты сама пробудилась, душа моя Санго, не осмотреть ли нам окрестности сего гостеприимного селения? Удостовериться, что никто не испортит добрым людям отдых после праздника…       — Да, конечно, давайте проверим, — торопливо согласилась Санго, старательно пряча глаза. — Я только оружие прихвачу, да предупрежу, куда мы…       И вот они шагают по благоухающему летом и утренней свежестью лесу под роскошные соловьиные трели. В тёмном небе, богато усыпанном созвездиями после захода её величества луны, ползут почти невидимые кисейные клочья редких облаков… а прелестница куксится так, будто к ней какой-нибудь карп или водяной змей посватался.       Нет, не таким представлялось Мироку свидание наедине при соловьях.

***

      Последние сутки Санго мучительно сердилась на саму себя.       А всё потому, что несносный монах имел дерзость ей присниться вчера под утро. Да в таком виде и с такими, гм, деяниями… что следовало бы умереть на месте от стыда. А не трепетать в томительном наслаждении. Уж как она себя за этот сон ругала!       Когда Мироку за завтраком справедливо заслужил пощёчину, она почувствовала почти облегчение, в чём ни за что не призналась бы даже себе. Когда рукастый монах схлопотал ещё раз, и ещё — на Санго с удивлением посмотрела даже Кагоме. А Инуяша с самого начала повёл носом и весь день держался от охотницы подальше.       Неужели она ударила Мироку зря? В конце-то концов, он же не виноват, что приснился ей?.. Или всё-таки виноват?       Они шагали по сырому промозглому предрассветному лесу в мрачном молчании. Санго сердилась на себя.

***

      Кохаку всю ночь добросовестно обходил дозором окрестности. Близилось утро, и он уже решил, что можно и перевести дух, когда заметил Санго и Мироку-сама с его позвякивающим посохом. Заметив, что невольно задержал дыхание, мальчик прерывисто вздохнул.       Когда-нибудь он сможет посмотреть сестре в глаза. Когда-нибудь…       Но не сегодня.       Кохаку осторожно попятился и… позорно поскользнулся на мягкой лесной земле.       Поняв, что вся скрытность испорчена к демонам, и уже не заботясь о полной тишине, юный охотник бросился бежать. Даже не задумавшись, что собственно падения-то сестра могла и не услышать.

***

      …и за шалости Тёну сразу же крепко попадало:       — Эй, Тён, а ну-ка поди сюда! Вот тебе, озорник!       А если брат что-нибудь натворит, отец начинает его звать на расправу:       — Бонза-большой, Бонза-меньшой, Бонза-над-всеми-бонзами-бонза, Бонза-толстяк, Бонза-бряк… Тьфу, да ну его совсем!       Устанет и отстанет.       А мачеха Тёна радуется: «Как хорошо, что я своему сыну такое длинное имя дала!»…       Кагоме остановилась перевести дух. Инуяша протянул руку к сложенным в углу дорожным вещам, и подал ей флягу с водой.       — Ух, спасибо, — улыбнулась Кагоме, отхлебнув и утирая губы. Лукаво склонила голову к плечу, прищурилась. — А ты, кажется, очень любишь эту сказку.       — А то! — откликнулся ханъё. — Знал я одного такого Эйскэ. Вот же любил он дразниться! А потом я его дразнить научился, — Инуяша, судя по голосу, хищно ухмыльнулся. — Надо-олго к нему «Бонза-дурак» приклеилось.

***

      — Вы слышали, господин монах? — насторожилась Санго.       — Что там?       — Шаги. Отдаляются. Бегом.       — Проверим, — согласился Мироку без особого желания. — Да что там? — окликнул он, когда Санго приглушённо ахнула.       — След… очень похож на обувь охотников… Это мог быть… — Охотница озиралась с беспомощным видом. — Кохаку! — позвала она в темноту леса.       Однако уже через пару сотен шагов охотница остановилась и досадливо тряхнула волосами.       — Бесполезно, — простонала она, стискивая кулаки. — Если это и правда Кохаку, мы не найдём его даже днём. Отец хорошо учил его.       — Погоди-ка, Санго. Кажется, теперь я что-то слышу… Вроде женский голос?       — Всё-то вам женские голоса покоя не дают, господин монах!       — Да нет же, правда голос. Будто бы вскрикнули. И… кажется тут и правда какая-то аура есть…       Прибавив шагу, они вскоре увидели старое дерево с огромной развилкой, точно приподнятое над землёй ложе. Смутно белеет рубашка и страшноватым каскадом свисают чёрные волосы. А от невнятного бормотания Санго и Мироку стало и вовсе не по себе.       — Кикио? — изумилась охотница, когда голова мотнулась и на них уставились бездонные глаза. — Что случилось? Кто связал вас?       Бледные даже в полумраке, губы беззвучно шевелились. Не мигая, Кикио смотрела куда-то сквозь, явно не видя истребительницу нечисти и монаха.       — Она сама, — ответил Мироку вместо жрицы. — Сегодня поминовение умерших. Глиняная оболочка жаждет покоя и стремится к земле, смею предположить.       Широко раскрытые глаза не моргали, и из них ручьём текли слёзы. Мёртвая мико что-то быстро и невнятно проговорила, потом дёрнулась и застонала как от боли.       — Жалится кому-то в забытьи, — содрогнулась Санго. — Не след нам это слушать.       — Как знать, душа моя, ведь сейчас мы случайно можем узнать что-нибудь новое о Камне Душ от его былой хранительницы. Обычно Кикио-сама не слишком-то разговорчива.       — Всё равно нехорошо как-то. Вроде подслушивать надумали… Ну же, пойдёмте отсюда, господин монах.       — Погоди, Санго. Кажется, она назвала имя Кагоме-сама…

***

      «Простите, Кикио-сама, — думал Кохаку, наблюдая с безопасного расстояния. — Вам они вреда не причинят, а мне с сестрицей видеться пока не стоит. Не могу я… Просто не могу».

***

      — Кагоме… зачем ты пришла? — повторила Кикио, и в голосе было непонятное отчаяние. — Беги, девочка, ты даже не знаешь, во что влипла…       Болезненный стон, брови мико сошлись, коверкая переносицу. В глубоком голосе замелькали противные визгливые нотки.       — Ты — помеха. Он черпает силу в тебе, этот предатель… Ничего, я покажу тебе его во всей его гнусности… и он больше не сможет опереться на тебя… лишится твоей поддержки… Ты ещё порадуешься, девочка, что разлюбила этого мерзавца… пока он и тебя не предал. Думает, ты для него соберёшь проклятый Камень, а потом и тебя убьёт, как меня.       Гневное выражение на миг сменилось растерянным.       — Но… Инуяша не стал ни юлить, ни оправдываться. — Брови сошлись, в голосе снова принялся нарастать гнев. — Разыгрывает благородство, хитрая бестия? Обольстил, но и сам не остался равнодушным? Тем лучше! Своим же оружием в лоб и получит… Любовь как отравленный крючок… Поцелуй вместо отравленной стрелы, страшнее отравленной стрелы…       Голос дошёл до истерики и вдруг упал до шёпота.       — Неужели я это сделала из одной только ревности? Заставить Кагоме смотреть… чтобы она разочаровалась… и уцелела… Значит, я… выдумала сама себе цель… красивую? Ха! Менее постыдную… Но… Только твоя честность, Инуяша, позволила мне понять свою ошибку… Своей честностью ты спас… и себя, и меня… Малейшая твоя неискренность — и я не усомнилась бы в своей правоте… окончательно стала бы чудовищем… И думала бы, что права.       Бормотание стало неразборчивым, кажется, мико повторяла одно и то же на разные лады — о чудовищах, уверенных в своей правоте.       — Кошмарная аура… Кодоку? Это нельзя так оставить! Кто на это способен?.. надо выяснить… Любой ценой!       Тело выгнулось, болезненно дрогнуло в путах. Лицо Кикио выражало смятение.       — Куда вы лезете, глупые?!.. зачем рубить Кодоку, когда надо поймать его хозяина?.. вы только получите раны… И потеряете след!.. Ах вот оно что, заклинание втянуло Инуяшу… Проклятье, придётся рискнуть!.. уйди, девчонка, куда тебя несёт… Ладно, вас никто сюда не звал… а глиняной жизни мне уж точно не жаль. Пропади всё пропадом, стреляю! Надо выяснить, какой демон заварил эту кашу… любой ценой выяснить…       Мёртвая мико дёрнулась, затем вытянулась почти расслабленно, только стиснутые кулаки выдавали её — лицо стало деланно-бесстрастным, Мироку видел такие лица у игроков в кости, ставящих «на всё».       — Нараку, значит? Х-ха! Сколько самоуверенности в тебе, возомнивший себя кукловодом! А вот что с тобой, бедолагой, станет, ежели ты получишь желаемое слишком легко? Ого, как перепугался! Что, страшно почувствовать себя самого марионеткой, а, ёкай Нараку? Не-е-ет, не ёкай — ханъё Нараку!       Кикио жутко расхохоталась, а потом горько хмыкнула.       — Как глупо… Всю жизнь отказывать себе в мелких радостях… считать их слабостью… Лишь затем, чтоб обнаружить после смерти, что единственная оставшаяся тебе сомнительная радость — облить врага презрением… До чего же глупо!       Некоторое время жрица беззвучно шевелила губами; слёзы продолжали литься из незряче распахнутых глаз. Резкий вдох — и отчётливый шёпот:       — Ты снова пришёл, Инуяша. Чтобы я не рехнулась от одиночества, да?.. Ты слишком хорошо знаешь эту напасть, одиночество. Чуждость и ненужность. Кому, как не тебе, пришлось повидать все омуты этого болота. Ты понимаешь, значит, имеешь право… — Кикио рассмеялась почти жалобно. — Опять рассуждаю о правах? Надо же, служение оставлено, а я по-прежнему мыслю так, будто разбираю очередной деревенский спор о передвинутом заборе.       Вздох.       — Служение… Вы ошиблись, доблестные охотники. Мне не удалось уничтожить Камень… только очистить, обезопасить на время… А потом проклятый булыжник перехитрил всех… снова! Что, что не было учтено?!.. А вот что — осмысленная воля Камня душ. Осмысленная злая воля, Магацухи. Ты запомнишь, Каэдэ?.. Нет, не нашла и не знаю, как с ним справиться… Если не успею, расскажи о нём Кагоме…       Болезненный стон.       — Прости… не могу… не могу сама… она не простит меня…       Снова невнятный шёпот, и вдруг детская песенка:       — Чистое станет нечистым… а нечистое — чистым… А что ещё остаётся… только идти до конца… Только встретить неизбежное… и рискнуть… И надеяться… что рука не дрогнет…       Слёзы катятся по-прежнему, от них давно намокли волосы на висках.       — Да, Хакушин-Шоунин-сама, благодаря вам постигла меня, грешную, истина сия. Кабы не падение ваше, не узнать бы мне причину собственного… Нет в ненависти силы, одна боль в ней.       Бормотание стало быстрым и почти бессвязным.       — Святые, может, и сидят в лотосах… Но смертные — стоят на земле. И глупо отрицать это. Выбив землю из-под собственных ног… летать не научишься. Да, Хакушин-Шоунин-сама?       Неожиданно Кикио улыбнулась — почти осмысленно.       — Вот Кагоме стоит на земле обеими ногами. Потому она и сильна. Она видит людей вокруг себя, а не догмы из священных книг. Людей, чаянья и нужды людские.       Горький смех на грани рыданий:       — Стать в следующем воплощении свободной — этого ты хотела так страстно, Кикио? Что ж, боги наказывают исполнением желаний! Кагоме твоё следующее воплощение, и она — совершенно свободна! Что? У тебя на глазах — свободна? Где твоё смирение, строгая мико? А может, раньше ты просто не ведала настоящей боли?       Она металась и мелко вздрагивала       — Ради служения предать себя… Лишь для того, чтобы потом ради себя предать служение?       Кикио вытянулась, дрожа, точно натянутая до предела струна. Произнесла чётко и ясно:       — Нельзя ради общего блага достать сердце из груди. Без сердца станешь чудовищем и потребуешь за свою жертву стократ больше.       И страшные незрячие глаза наконец закрылись, тело обвисло в развилке дерева.       Мироку глянул вверх — в тёмном небе обозначился светлеющий бок проплывающего в зените облака. Где-то за горой начинался рассвет.       — Кто здесь? — устало и хрипло, но абсолютно твёрдо спросила Кикио.

***

      Мико распутала узел непослушными пальцами и села, массируя зажмуренные глаза.       — Вы действительно хотели, э-э-э, отвратить Кагоме-сама от Инуяши? — неожиданно для себя брякнул Мироку, вообще-то хотевший спросить совсем о другом. Должно быть, жрица ещё не до конца очнулась — иначе как объяснить, что она вообще ответила?       — Можно и так сказать. Выдумала для девочки «горькое лекарство»… а на самом деле просто дала волю собственной ненависти. Самой себе наврала, чтобы оправдаться. Было непросто… осознать этот грех.       — И вам не стыдно, мико-доно? — начиная сердиться, прищурилась Санго.       — Моим стыдом не изменить прошлое.       Кикио достала из-за пояса гребень и, не прерывая разговора, как-то незаметно привела в порядок спутанные волосы.       «Она сама хотела бы уйти, но не может. И злится как раз поэтому. И когда злится, тем более отдаляется от возможности уйти», — подумал Мироку, повидавший немало неприкаянных душ.       — В этом мире меня держит лишь несделанное дело. Нараку и Камень. — Кикио словно откликнулась на невысказанное.       — А Инуяша?       — Больше нет ненависти.       — Так значит, вы отпустили его, Кикио-сама? — осторожно уточнил Мироку.       Мёртвая жрица саркастически вскинула бровь.       — А разве он зверь на привязи, чтобы держать его или отпускать?       — А разве не вы, мико-доно, пытались утянуть его в ад?! — вспылила Санго.       Кикио поморщилась.       — Тогда я ещё не знала о Нараку, и считала Инуяшу предателем.       — А теперь?!       — А теперь я просто рада, что он жив, — тихо вздохнула Кикио.       — Не больно-то вы радуетесь, мико-доно, — фыркнула истребительница демонов.       Жрица взглянула на неё в упор.       — Я мертва. Между мной и моим любимым — бездна. Это кара за оставленный без преемника пост. Мало того, Инуяша пострадал из-за меня. Так что выкинь из головы глупости, доблестная охотница. Я никого не держу и держать не могу, даже если бы хотела.       — Да?! А как же души?       — Что? — Кикио вскинула точёную бровь, словно не расслышала.       — Ты забираешь души, — кипя гневом, повторила Санго, глядя прямо в мёртвые глаза жрицы. — Души умерших женщин, без которых твоё глиняное тело не может двигаться!       — Вот как? — вздохнула мико. — А известно ли тебе, доблестная охотница, что эти души пребывают со мной ровно столько, сколько им отпущено оставаться здесь, и ни мигом дольше? Известно ли тебе, что это за души?       Кикио с каменным лицом вытянула руку в сторону. Изящно сомкнутая кисть повелительно дрогнула, будто мико взмахнула ритуальным жезлом-нуса — Мироку даже послышался шорох зубчатых бумажных полосок.       Холодный потусторонний свет окутал тонкие белые пальцы, словно сочась прямо сквозь кожу. Мерцающий сгусток отплыл на пару шагов и обратился хрупкой фигуркой, от вида которой Санго придушенно ахнула, а у Мироку подкатила к горлу тошнота. Призрачной девушке в изорванном кимоно годков на вид было не больше, чем памятной монаху Кохару. На этом сходство, к счастью, кончалось. Лицо, застывшее в смертельном ужасе, было красивым, как у фарфоровой куклы… когда-то. Теперь половину его залило тёмным и залепило волосами — словно и впрямь разбилась кукольная головка. «Не надо… — прошелестел призрак, пятясь от кого-то. Кого-то, значительно выше себя ростом. — Пожалуйста… не надо…»       На лице Кикио не дрогнул ни единый мускул, когда она поманила дух обратно, вновь сделав его безликим сгустком. Ладони бережно приняли тревожно мерцающий шар, огладили, словно согревая.       — Тише, тише. Это был сон, милая, просто страшный сон, — тихо, ласково сказала Кикио. На её лице, озарённом холодным светом, стали видны дорожки от высохших слёз. — Ты просто проснёшься и всё забудешь. Родишься в хорошее мирное время, проживёшь хорошую радостную жизнь.       Шар втянулся в грудь скорбящей мико, тонкие брови на секунду сошлись в краткой судороге боли. А вторая рука уже вытянулась, строгим выверенным жестом вызывая новую душу. Это оказалась крепкая деревенская красавица, исполненная отчаяния и гнева. Размахивая обыкновенным серпом-кама, она кричала: «Гнусные разбойники! Чтоб вам провалиться! Таро, держись! Таро? Таро!!!» Вопль оборвался — в грудь юной крестьянки ударило копьё. Тело рассеялось мерцающим туманом, сердито сияя, собралось маленькой луной на ладонях Кикио.       — Успокойся, их больше нет. А твой Таро встретит тебя в грядущем перерождении. Обязательно встретит. — Голос Кикио мягкий, завораживающий, ему хочется внимать, ей хочется верить.       Третий взмах невидимого нуса. Блеклый свет расстилается по траве, обретая форму богатых одежд аристократки. Широкий рукав так тяжёл, что исхудалая от болезни рука не в силах дотянуться до оброненного веера. «Мир сей — скорби юдоль, — шепчет призрак. — Но до чего же страшно покидать его…»       — Страшно, — спокойно соглашается Кикио. — Страшно угаснуть в четырёх стенах, не ведая ни тревог, ни радостей. Страшно день-деньской изводить себя пустяками. Но теперь это в прошлом, а перед тобою новый путь.       Сияние перетекло в грудь мико, и лес погрузился в предрассветный сумрак. Поодаль несмело перекликались сонные птицы.       Мироку и Санго потрясённо молчали.       — Души уходят не сразу, — нарушила тишину мёртвая жрица. — Их держит боль и страх, гнев и ненависть. Именно то, что способно приводить в движение глиняную оболочку, созданную тёмным колдовством Урасуэ. Именно то, что может превратить их в мононоке, если они останутся без утешения.       — Только не говори, будто ведьма Урасуэ, создавая тебя, заботилась о безутешных душах! — к очнувшейся Санго разом вернулось всё негодование.       — Разумеется, нет, — Кикио позволила себе едва заметно усмехнуться. — Просто мне удалось… скажем так, перехитрить её заклинание.       — Перехитрить? Каким же образом, позвольте узнать? — прищурился Мироку.       — Неприятным образом, хооши-доно, весьма неприятным. Один… благочестивый монах, — Кикио слегка поморщилась, — рискнул меня упокоить. К сожалению, он выбрал неподходящие священные предметы. Однако, благодаря их воздействию на глиняную оболочку, хоть и не сразу, но мне удалось нащупать в чарах Урасуэ слабые места.       — И что с того? — нетерпеливо бросила Санго.       — А то, что подправив колдовство Урасуэ на свой лад, я могу теперь отличать собственные чувства от чужой ненависти. И могу надеяться, что больше не сорвусь как… тогда.       Кикио горько усмехнулась, с силой провела рукавом по лицу.       — Кажется, это воспоминания Кагоме? — проговорила она, явно меняя тему. — Ёкай Дудочник, присматривающий за детскими душами. И девочка Маю, чуть не угодившая в ад. Чем я отличаюсь от неё, спрашивается? Да ничем. Такой же ад собственной ненависти.       Санго вопросительно переглянулась с Мироку. Тот только плечами пожал.       — Сама себе Дудочник, — рассмеялась Кикио. Истерические нотки в её смехе отдавались ледяными мурашками по хребту.

***

      Мико коротко глянула вверх. Светлеющее небо вернуло миру оттенки — листва явила первые намёки на зелёный; хакама жрицы, выглядевшие просто тёмными, забрезжили броским багрянцем.       Подобрав лук и колчан со стрелами, Кикио обернулась.       — Прошу… не говорите Инуяше, что видели меня.       Санго не нашлась, что сказать — она, похоже, ожидала чего-то совсем другого. Мироку вдруг сообразил, какая же мелочь не даёт ему покоя.       — Кикио-сама, последний вопрос!       — Да? — она стояла уже у кромки зарослей. Снова совершенно невозмутимая с виду и прямая, как стрела. Не женщина — идол.       — Тот… благочестивый монах, что пытался вас упокоить. Он ведь не только со священными предметами ошибся, верно?       — Верно. Он хотел победы. Победы и славы. Так можно справиться с ёкаем. Но не с мононоке. Вам ли не знать, хооши-доно.       Миг — и бело-красный силуэт исчез, канул в зелёный омут леса. Будто и не было.

***

      — А ведь Инуяша прав, — задумчиво проговорил Мироку.       — Что вы имеете в виду, господин монах? — подозрительно осведомилась Санго, явно целясь треснуть своего спутника краем бумеранга при малейшем намёке на разглагольствования о любви к двум женщинам одновременно.       — Пока Кикио-сама не примирится с Инуяшей, она не оставит его в покое.       — А о покое Кагоме-чян, конечно, никто даже не задумывается! — ядовито хмыкнула охотница. — Уж сколько ей, бедной, натерпеться пришлось…       Мироку резко повернулся.       — Санго, душа моя, ты и в самом деле не понимаешь?!       — Чего я тут понимать должна? — рассердилась истребительница нечисти. Мироку не дрогнул, не завёл благостную болтовню — это несколько сбивало её с толку.       — Кикио-сама — мононоке. Она нуждается только в упокоении…       — А то кто-то этого не знал! — возвела очи к верхушкам деревьев Санго.       — …А упокоение она получит — только когда простит Инуяшу! И ещё — когда саму себя простит!       — И что же?! — не сдавалась Санго.       — А то, душа моя, что не соперница она нашей Кагоме-сама. И встречи Кикио-сама с Инуяшей — вовсе не свидания.       И раньше, чем охотница успела возмутиться, пояснил:       — С мононоке можно справиться только состраданием, никак не силой.       Дальше Мироку шагал, потирая затылок и ворча: «Увы, сегодня она и понимать ничего не хочет…»       Кирара встретила их возле дома, поприветствовав мявом, вскочила на плечо хозяйке и с наслаждением зевнула, звучно лязгнув пастью.

***

      Синеватый полумрак. В приоткрытую дверь сквозняком сочится пронзительно-свежий ветерок раннего утра. Инуяшина грива смутно белеет, разметавшись — от неё коленям тепло, теплее, чем было под одеялом. И гораздо уютнее.       Кагоме увлечённо рассказывает сказку.       …Дети закричали: «Ай-ай, Тён упал в колодец!»       Все прибежали, кто с верёвкой, кто с лестницей, и вытащили Тёна из колодца.       А мачеха подумала: «Видно, правду говорили, что дети с короткими именами долго не живут. Ведь едва вытащили!»       Дня через три опять затеяли дети игру на дворе. Эйскэ-Длинное-имя стал хвалиться: «Тён свалился в колодец потому, что у него имя короткое. А я буду делать что хочу и не упаду, потому что я счастливый, у меня имя длинное!»       Тут свесился он над колодцем и стал ловить ведро, да и бултых в воду! Дети перепугались, бросились в дом, стали звать на помощь:       «Сейчас Бонза-большой, Бонза-меньшой, Бонза-над-всеми-бонзами-бонза, Бонза-толстяк, Бонза-дурак… Нет, не то!.. Бонза-не-знаешь-дальше-как, Бонза-загребай-деньгу-в-кошель… Так, что ли?.. Богач-разбогач, Перебогаче-самого-перебогача… Нет, ещё богаче… Забыли! Вот незадача! Миска-да-ложка? Сбились немножко! Подушка-да-одеяло? Не начать ли сначала? Ступка-да-пестик? Вспоминайте все вместе! Ага! Чашка-да-чайник! Сам староста? Нет, нет! Главный-начальник! Пьёт-чай? Нет, не было сроду, Пьёт-сакэ-как-воду. Кажется, так! А кто под горой? Старый-дед-под-горой… Да нет же, Толстый-дядя-гора-горой! Звать-по-таковски, Не-знаем-по-каковски… Не-то-эдак, не-то-так, не вспомнить никак! Стоит-дом, На-крыше-дома-старая-солома, На-соломе-кот-мышку-ждёт, кот-прыг-прыг, мышь-дрыг-дрыг, заплёлся язык… Эй-эй, бегите скорей! Эйскэ упал в колодец!       Рассказчица, напрягая глаза в рассветных сумерках, попыталась разглядеть эффект своих стараний. Результат её ошарашил.       — Э-э? Да ты уснул?!       Инуяша только дёрнул ухом. Кагоме надулась.       — Скажите пожалуйста, я тут, значит, распинаюсь, а он!..       Парень засопел во сне, повернулся на бок и ткнулся носом в голую коленку школьницы. Ойкнув и моментально покраснев, Кагоме чуть не столкнула его на пол, как вдруг внезапный шорох заставил девушку замереть на месте. С сердцем, колотящимся где-то в горле, она уставилась на отъезжающую вбок дверь… И увидела рожицу Шиппо — сонную, но крайне довольную.       — Ой, добро утро, Кагоме, а я… — затараторил мальчишка, но тут же вытаращился на парочку и закончил шёпотом. — А я всех деревенских ребят в волчок обыграл.       — Ух ты! — шёпотом похвалила Кагоме, чтобы не обижать малыша. — Трудно было?       — Да не, — как-то очень уж хитро улыбнулся кицунэ. — Зато у меня теперь три змеиных кожи, соломенный буйвол, тележка и два мячика…       Инуяша, наверное, убедившись, что от сквозняка в коленки носом не закопаться, что-то буркнул и повернулся обратно на спину. В открытую дверь проникало уже достаточно света, чтобы рассмотреть его лицо — такое же по-детски умиротворённое, как в тот раз, когда Инуяша весь день «совался под руку» Кагоме, готовящейся к контрольной, а потом вдобавок занял её кровать.       Невольно улыбнувшись, девушка бережно поправила серебристую чёлку…       — А давай его напугаем? — блестя шкодлявыми глазюками, предложил Шиппо. И раньше, чем засмотревшаяся Кагоме успела среагировать, набрал воздуху в грудь.

***

      — Ах ты, рыжий заср-р-р-ранец!!!       — Спаси-и-ите!       — Пр-р-рибью!       — А ну перестаньте!!!       — Кагоме-е-е! он дерётся…       — Оба уймитесь! Сейчас же!       — Гадёныш, паскудник…       — Сидеть!       На пороге появились мрачная Санго с Кирарой на плече и монах, задумчиво скребущий в точке недавнего соприкосновения затылка с бумерангом.       — Ну вот, теперь утро как утро, — философски отметил Мироку.

*** *** *** *****конец***** *** *** ***