happy endings

— Он опять опаздывает, — Коганегава запрокидывает голову, укладывая её на спинку стула. Он скатился с него настолько, что задница уже свисает с сидения и её владельцу приходится балансировать, упершись обеими ногами в пол. Танака тоже уже устал сидеть на твёрдой деревяшке, поэтому он, изворачиваясь, меняет позу с периодичностью примерно раз в десять секунд, скрипя старыми крепежами стула. И так каждую репетицию. Каждую. У Терушимы нет особых причин опаздывать. Грубо говоря, репетиции группы — его единственное внешкольное занятие, если не считать волейбол, потому-то и идти ему особо некуда. Парень просто слоняется по улице, останавливаясь в местах, где весеннее солнце приятно согревает кожу, впитывает в себя привычные цвета заката, купается в свете. Он стоит один на невысоком холме, гараж, который был снят для репетиций, буквально на его ладони, но Юджи не идёт туда, потому что чётко осознаёт свою бесполезность. Терушима берёт гитару в руки всё реже, потому что как только он слышит звуки своей игры, ему хочется лишиться способности слышать вообще что-либо. Он пытался играть перебором, боем, пытался менять струны, пытался менять гитару, но от этого результат не улучшался. Все бесценные навыки, дающиеся не каждому, сложные приёмы, отличное знание аккордов, всё коту под хвост, потому что сопротивляясь самому себе Юджи разучился слышать что-то кроме собственных ошибок. Юджи изо всех сил пытается удержать равновесие на тонком льду, не свалиться вниз, но ещё не упав в холодную воду, он уже барахтается, бессильный, и никто не может помочь ему. Так он думает. Юджи представляет, как в ходе репетиции кто-нибудь говорит ему, что он звучит ужасно и тогда он, виновато улыбаясь, предлагает свою помощь в виде выбывания из группы, а потом уходит со спокойной душой и не возвращается к этому никогда больше. Это было бы замечательно, это был бы самый лёгкий выход для Терушимы. Поэтому текст с извинениями давно уже заготовлен. И он идёт к месту встречи, улыбается сам себе и своей такой близкой свободе, но всё равно давится, когда думает о том, что лучше будет продать гитару. Когда нога Терушимы ступает за порог гаража, раздаётся громкое недовольное улюлюканье, и в ответ он хохочет так, будто в последний раз, потому что он уже успел попрощаться с этой традицией. Пробегается взглядом по помещению, запоминая все детали, улыбается, когда все поднимаются и становятся по местам, согласно обычному строению “бас — ритм — соло — ударные”, где ударные агрессивно орут сзади что-то о том, что задвигать их назад — несправедливо. Небольшое соло без сопровождения, затем к нему добавляются бас и ударные, через четверть ещё и ритм, Юджи закрывает глаза, вслушиваясь в звуки, играет обычную шестёрку, инстинктивно переставляя аккорды, но, что удивительно, не промазывая по ладам и всё ждёт, когда его руки наконец допустят ошибку, когда он не впишется в общую гармонию. Но к его ужасу, всё звучит более чем прилично. Когда песня заканчивается, Терушима продолжает как вкопанный стоять на месте, сверля взглядом пол. Сзади Танака бросает палочки на кастрюли, которыми он профессионально дополнил свою барабанную установку, оттуда же сзади доносится что-то среднее между детским плачем и рычанием собаки. — Плейбой, это было… — Рю мычит, поскуливая, а потом выкрикивает, — ахуенно! Терушима удивлённо поднимает брови, не сводя глаз с той же точки на полу. Чувствует, как перехватило дыхание, как где-то в животе плещется что-то согревающее, типа имбирного пива. Чувствует, что пауза затянулась. — А? — вопросительны выдыхает Юджи, чуть опустив голову. — Чё? — Танака почти загорелся, уже выставил вперёд кулаки, но вовремя взявший его летящую вперёд фигуру за шкирку Коганегава сумел сдержать его порыв, — Повторить тебе, значит? — Ты как будто всего себя отпустил в музыку, — заметил Канджи, активно жестикулируя свободной рукой, — Типа… тебя только это и волновало. Юджи попытался припомнить. Он помнил то, как желал провала, свободы, тишины, помнил о том, как ждал, что его прогонят. Считается ли это за отдачу песне? Юджи попытался припомнить, но так и не смог найти в своей памяти эпизод, когда он просто влился в музыку, оказался в ней без способа и желания выбраться, как сыграл все свои настоящие желания и, кажется, был услышан. — Я так и планировал, — ухмыляется, оборачиваясь, смотрит на ребят, на затёртые стены, старую мебель. Всё выглядит уже совсем не так, как он запомнил. Так он думает. — Окей, тогда ещё раз, с вокалом. Получив ещё несколько похвал, облитых искренними слезами восхищения, Теру подумал, что не так уж всё и плохо, что он наконец получил то самое лекарство от своей болезни. И вот в его голове снова начинают крутиться мысли о репертуаре, о том, что стоит попробовать пить сырые яйца, о том, сколько медиаторов и барабанных палочек придётся покупать, чтобы каждой фанатке в зале хватило, а потом — Ты не от похвалы играешь лучше, — Юджи вдруг кажется, что целостность его черепной коробки нарушилась и всё вывалилось наружу, и лежит теперь там, на полу, без всяческой кодировки, и прочитать его мысли может каждый. Кентаро прокашливается, чтобы голос не был слишком низким и продолжает, — Если ты думал, что сможешь справиться сам, то это была самая тупая твоя мысль. Даже если будешь записывать каждую партию отдельно и складывать их вместе, не добьёшься того, чего хочешь. Терушима смотрит на Кьётани вопросительно, заинтересованно и, к его великому сожалению, напугано. Кентаро только кашляет ещё раз и отводит взгляд в сторону. — Ты играешь круто, но без нас ты — ничто. Так же как и мы без тебя. Кентаро закрывает часть лица рукой, закидывает лямку футляра на плечо и выходит из гаража, оставляя Юджи наедине с горячим постижением. Он стоит один перед серьёзным выбором, боясь потерять всё, оставив своё место, свобода, которая так тянула его за собой теперь и свободой не кажется и Юджи не идёт к ней, потому что чётко осознаёт свою важность.