Последний Учиха

Они говорят, что старуха спятила. Смеются над высокой причёской и сложными одеждами, над строгим лицом и макияжем. Гражданская, призрак-невеста, чокнутая. Кагами говорит: «Мама». Ей больше полувека, и её ровесников в Конохе практически не осталось. Тех, кто когда-то переступил через себя во имя мира. Кагами сорок, пятнадцать лет он — глава клана Учиха. Он из первого поколения, рождённого в мире. Он знает цену, что пришлось заплатить, он знает, от чего защитил его и тех, кто младше, Сенджу Хаширама, Шодай Хокаге Конохагакуре-но-сато. Это не меняет того, что Учихе Акеми кричат в спину дети: «Где ты была в той войне?», того, что соперничество, хоть и потеряло в крови, по-прежнему острое и страшное, теперь не только с Сенджу, но со всеми кланами Конохи. Сенсей Сенджу Тобирама мёртв давно, Сару-кун — Хокаге, а Акеми-ка-сама, первая любовь и его, и Данзо с Митокадо, и Торифу, не молодеет. Где в той войне была его мать, глава сети разведки? Отчего не выносятся на публику её достижения? Кагами молчит, мать улыбается детям грустно, ходит на кладбище всё чаще. Её сердце там, и она порой шепчет в забытье: «Дождитесь меня, мальчики, я скоро приду». Дети нового мира не поймут, даже если им сказать. Кагами учит преемника, гоняет мальчишку на совесть, но Фугаку-кун, хоть и верит сенсею, не может понять его. Не понять тех, кто, ненавидя, так устал от войны, что смог опустить оружие и жить соседями. Каждый раз удерживать руку, инстинктивно тянущуюся к кунаю, помнить о том, зачем они это делают. Удержаться от крови, в которой все они чуть не потонули. Кагами забирает мать с кладбища, от строгого обелиска. Там нет могил, на которые старая Акеми могла бы ходить, но взгляд её устремлён вдаль, и там отражается не небо этого мира, а то место, куда та хочет уйти. По меркам шиноби она не просто стара, она древняя развалина, обманувшая шинигами. Его друзья и команда правят деревней. Торифу, как и он сам, возглавил свой клан, следит за медикаментами, ругается с поставщиками. Сару — хокаге, что вязнет в паутине межклановой дипломатии, и молодые Сенджу шипят на него, что не он, а один из их клана должен был стать Сандайме. Митокадо и Утатане — при нём советниками, держатся вместе, ведут дела, что за ворохом дипломатических обязанностей не успевает Сару. И Данзо, старый друг, как и он сам тонущий в омуте паранойи, что всем им щедро оставил в наследство Тобирама-сенсей, вместе с деревней, долгом и пониманием, от чего уберегла их, первых детей мира, Коноха. Сарутоби поддерживает связь с друзьями, цепляется за них. Сложно, чудовищно сложно едва разменяв второй десяток получить на плечи огромную бурлящую деревню. Вон оно, бурлит и пахнет. Поодиночке они бы не справились. Сенсей как-то обмолвился, что его брат стал главой клана в шестнадцать, а ему самому тогда было четырнадцать. Кагами не может представить, как они справились всего вдвоём. Они сейчас вдвое старше, их шестеро — и они бессильны перед молодым поколением. Кагами не знает, как передать ученику и клановой молодёжи своё понимание. Недавно он слышал от мальчишки, что-де был бы жив Мадара — он бы всем показал силу Учиха. Мать смеялась, впервые за последние годы, и только дома сказала, как сплюнула, что Мадара-сама таких идиотов просто убивал. Изуна-данна не убивал, звал дурдомом и гонял по самоубийственным миссиям. «Эта деревня прогнила!», «Они нас притесняют!» и самому Кагами хочется отвесить тяжёлый подзатыльник малолетним придуркам. Не знают, что такое пахать. Даже он не знает; Кагами каждый раз слышит высокомерный холодный голос одной из Сенджу, укоряющий сенсея в том, что он трясётся над своими учениками, как редкостная курица. Кагами понимает, как понимают и его друзья: независимость и личные амбиции каждого клана — то, чем пришлось пожертвовать во имя будущего. Потому что первыми ими пожертвовали гражданские — и едва не подмяли шиноби под себя окончательно. Едва не сделали великие кланы цепными псами при дворе даймё. Он рассказывал об этом Фугаку. Но тот, к почти ужасу Кагами, не понял. Поверил на словах, но так и остался при мнении, что даймё-де легко прищучить, если потребуется. Да, шиноби справится. С человеком, отрядом, армией. Сутки, месяцы. А потом придёт зима и жрать будет нечего. Животные кончатся, а вздумай он что растить — его будут убивать. Те самые гражданские, которых много, много больше, которые лучше организованы, у которых нет ограничений по чакре, но есть общая нейтральность. Которые отнюдь не животные и вполне в состоянии стравить меж собой их всех. И вот тогда воцарится ад. Вот только даймё — забавный мужчинка, а кто-то бурчит, что, мол, ну и что там заданий исполнять тому даймё? Эх, прошло время героев! Когда-то сенсей рявкнул на них, ещё совсем мальчишек: «Я не хочу, чтобы вам пришлось быть героями. Герои — следствие чьего-то провала». Кагами понимает, понимают они все. Им героями быть пришлось. Они, к своему сожалению, понимают, что это такое — герой войны. О том, каково тем, кого никогда вслух не назовут героями, знают только Кагами с Данзо и Сарутоби. Им по должности положено. Возможно, Торифу догадывается, но он всегда был себе на уме. Данзо возглавляет АНБУ. Тень Тени Огня, он никогда не будет героем. Кошмаром будет, ужасом, тем, о ком не говорят вслух. Он смотрит на призрака-невесту, глупую «гражданскую» старуху, спятившую от прожитых лет, и видит в ней своё будущее. Это жутко, но он — шиноби. Это его деревня, и во имя её защиты он не пожалеет ни себя, ни кого другого. Как завещал Хаширама-сама: «Кто бы ни угрожал деревне, будь то друг, брат или сын — я разделаюсь с ним не задумываясь». А то, что останется от него в итоге… Разве важно это, если на итог будет смотреть кто-то, кто подхватит такое мерзкое, тёмное знамя. Ведь мир узнает только о провалах. О победах никому никогда не станет известно. Об Акеми сейчас почти никто не знает. Никто не соотнесёт её с Акеми-таю. А если бы и соотнёс — кто такая Акеми-таю? Красивая гражданская шлюха, любовница прежнего Министра Риса? Кто из этой нынешней молодёжи понимает, что именно это значит, сколько влияния та держала в своих нежных ручках, что вообще значило — быть любовницей министра, что покровительствовал вражескому клану? Акеми-таю так и не провалилась. Не оказалась раскрыта. Данзо не знает, удастся ли ему не совершить ошибок, из-за которых его имя будут трепать чем похуже бесполезного старикашки. Они смертельно устали, оба, и сам Шимура, и его друг Учиха. Мир, собранный слезами и кровью, рассыпается осколками насмешек в спину Акеми, гонором молодых и непониманием учеников. А скалить зубы и требовать крови есть кому. Другие деревни скалятся. Всем мало того, что у них есть. Каждому хочется урвать кусок у соседа. Богатый, благополучный Лист — лакомая цель. Кто из малолеток поймёт, какой ценой это благополучие и богатство обеспечено? Кто из них примет, что вся та кровь и грязь — единственно возможная цена за богатство и благополучие? Сенджу помнят. Просто потому, что у них больше стариков, продолжительность жизни больше. Но тех — меньше. И остатки рвутся вперёд, доказать, какие они. Прикрывая пустоту, оставшуюся после смерти Сенджу Кьёдай. Данзо уже не смотрит на них, у него другая проблема: маленькое независимое Узушио, кость в горле Киригакуре. Остров водоворотов, прочные щиты. Одно Кири, может, и не справится, да вот у Кумо зуб на Коноху с прошлой войны, а мастера печатей — ценные союзники. Если б только те согласились не просто на союз, но перебраться в Лист — насколько проще было бы их защитить. А так — Данзо смотрит на остров и видит, что аловолосые дьяволы обречены. Думает, сумеет ли он спасти хотя бы часть их наследия, или гордость погубит и их? И все его предупреждения и движения сгоряча будут обозваны как провокация, а то и подстава? А он знаком с Мито-сама, согласен с сенсеем, люди — ресурс, и он против разбазаривания. А Кагами однажды утром находит остывшее тело матери, что стоит на коленях, склонившись над чайным столиком. Не яд, не рана и даже не возраст. Просто сердце, остановленное её собственной чакрой. Её долг давно исполнен, и вот настал день, когда она ушла к своим любимым, устав от жизни. На похороны приходит только Данзо, Сару не находит на это времени. Вдвоём они смотрят на могилу с простыми символами имени, молчат, глаза их сухи. Акеми-сан счастлива в чистом мире, в этом уверены они оба. Где бы только найти сил не уйти следом? Их держит долг. Долг, ученики, надежда — преемники смогут, справятся, не предадут, окажутся достойны, как они сами — достойны сенсея. Ведь достойны же? Дождя нет, но нет и путеводного света. Только призрачная надежда и собственный стальной стержень. Ведь однажды их знамя подхватят. Их дело будет жить. У Кагами подрастает сын, но он, как и Фугаку, не понимает отца и не хочет понимать. И страшно обижается, что не его отец видит преемником. Кагами только кривится да шипит зло, ходит к Данзо в подземелья попить чаю и пошипеть на жизнь. Сын Кагами не унаследовал талантов ни отца, ни деда, к роли правителя не годен. И сам этого не понимает, бегает в кружке идиотов, и Кагами зло выплёвывает, что порой всерьёз хочет, чтоб проклятый дядька его внезапно воскрес, продемонстрировал малолетним идиотам, что поклоняются его имени и славе, каким он был человеком и главой клана. Или отец, и тогда все очень быстро пожалели бы. Мадара ж просто сжигал, а у Изуны личным, страшным врагом был сам сенсей. Или Шодай, и они объясняли бы ему, что не так с Конохой, как она неправильна, те, кто в шесть только учился держать оружие. Он сам из таких, да только даже его полу-гражданская мать впервые убила в семь. И сокрушалась, что сил физических не хватает добросить кунай до дальней мишени. А сам Кагами чем старше становится, тем больше понимает, сколько в него вложено. Сил, времени, возможностей. Матерью, отцом, не дожившим до его рождения, но всё равно оставившим записи и кровь, сенсеем. И ему порой отчаянно стыдно за то, что он — слабее. За то, что не в силах удержать под контролем юнцов — как ты делал это, отец? За то, что не в силах улыбаться ублюдкам, шипящим ему, что он слаб и не может привести Учиха к истинному величию, что подчиняет клан деревне — мама, как улыбалась ты чиновникам, что шипели тебе об омерзительных шиноби? За то, что не в силах обучить Фугаку так, чтобы тот на самом деле понял, проникся, не пытался бы, когда самого Кагами не станет, привести клан к иллюзорному величию в ущерб деревне — сенсей, как смогли вы донести это до нас? Когда они на третью годовщину смерти сенсея напились всей командой, Хирузена свалила истерика. Он не Шодай и никогда им не будет, не Нидайме, и сенсеем тоже никогда не будет. У них не было ответов. Успокаивали они его тогда вместе. Сейчас любые слова кажутся бессмысленными. Любое успокоительное не даст ответов. Сейчас Кагами всё больше кажется, что проклятый дядька ушёл просто потому, что не вынес вот этого всего в одиночку. И всё страшнее мысли о том, что тот не был больным на все шаринганы отморозком войны кланов, а просто человеком. В одиночку бурлящих Учиха не сдержать, пока не придумано средство массово всем и каждому вбить мозгов. И что не просто так мать до последних дней отзывалась о нём не иначе как «Мадара-сама». Пока что он не один. Хотя бы то, что такое война и чем она плоха, он ученику вбил, они шипят с Данзо хором, попивая чай, да так, что Сару однажды роняет, что они как Акеми-сан с сенсеем, и больше всего Кагами боится того, что однажды этого не хватит. Что однажды его воля, его стержень просто сломается, как спина верблюда под лишней соломинкой, и тогда он, совсем как мать, просто не проснётся однажды утром. Не будет сил и смысла видеть все эти перекошенные рожи, и он просто откроет глаза где-то… Не тут. Хорошо, если там будет ехидна-Данзо и родные. А если и не будет — то хотя бы и перекошенных рож тоже не будет. А он наконец-то отдохнёт. Немного странно, но того же боится и Данзо. Что однажды он останется один. Сару уже отдалился от них, совсем увяз в паутине дипломатии и взаимных обязательств. Митокадо и Утатане с ним, у них слишком много прочих дел, что они делят на двоих, Торифу совсем ушёл в дела клана. Они уже очень долго не встречались всей командой разом. Только Кагами с Данзо, разгребая очередное дерьмо, могут позволить себе посидеть с чашечкой чая. Разведка, контрразведка, внутренняя военная полиция — это силовые структуры одной роли. И если Учиха однажды не проснётся в своём доме, клан примет мальчишка-Фугаку, что останется ему, последнему из Шимура? Только вся грязь разведки и контрразведки. Как скоро он сорвётся и начнёт подозревать даже тех, чья верность непререкаема? Данзо не знает. Но ему жутковато от этой мысли. А меж деревнями нарастает напряжение, скоро будет новая война. Новая война, новые потери, но они сделают всё, чтобы отстоять деревню. И когда она приходит, Кагами уходит на передовую, а Данзо не пытается остановить друга. Он нужен там со своей силой, на переднем крае битвы. Сам Данзо тоже уходит на редкие задания. Такие, после которых либо не найдут его, либо не опознают, он сам потрудился над этим. И даже если кто-то его возьмёт в плен, ничего не добьётся — на его груди чернеют метки фуин, их, Коноховской системы фуин, новая школа. Новое слово, собственное, независимое от Узумаки. Сенсей был бы ими доволен. Такие же метки стоят на всех пятерых, и никто о них не сможет сказать. Туман и Облако, как и предсказывал Данзо, приходят под стены Водоворота. Не только они, но более никого ни опознать, ни узнать не удалось. Данзо ругался, что это всё равно было, что если враг мог сделать гадость — он её сделал. Но смысла это не имело, ведь война, Сарутоби изворачивается как может, но Мито-сама слишком занята обучением преемницы, только приехавшей в Коноху, и слишком стара — она уже не может вести лиса в бой, как в первой войне, а заставить гордых аловолосых дьяволов оставить родной остров не в силах даже их союз. Их предупреждали, что Лист не успеет на помощь, что Камень раздавил Песок и теперь давит на Лист с севера двумя джинчурики. Что Кьюби ещё не перезапечатан, и Листу нечего противопоставить четырём биджу, что ведут Туман и Облако. Узукаге непреклонен, но часть его советников оказывается мудрее. Часть аловолосых расходятся по миру, кто-то уезжает, кто-то просто уходит по миссиям «приказом сверху». Данзо грязно матерится, что, ну вот что Узумаки на острове хотят противопоставить четырём обученным джинчурики, трём водным биджу и Ниби, если тем достаточно оставить от долгожителей выжженую биджудамами землю для победы? Отравить землю и воды ядовитой чакрой, пройти огнём — и пусть его, это фуиндзюцу, что сохранится в редких пленниках, оно уже никогда более не станет такой мощной, единой силой. И Узумаки показывают, что. Мито-сама после рассказала ученикам свояка, что это было. Клан Узумаки жил под дланью Шинигами, а дети самой смерти ценой своих душ могут всё. В последний момент, когда стало ясно, что защитников Узушио додавят, Узукаге при поддержке выживших джонинов призвал Шинигами во плоти. И на самом острове, и на десятки километров вокруг не выжило даже тараканов. Ни Туман, ни Облако от такого удара не оправились. Биджу отловили обратно, но тут в мире вольно развернулась Ива. Двое джинчурики, четырёх и пятихвостые, начавшие оттачивать искусство управления и использования своих биджу, чёткая дисциплина, лучшая экономическая подготовка — и привычно всё оскаленное на Лист. Хокаге сам давно на поле боя. Корень во главе с Данзо мечется меж Дождём и Травой, прикрывая эти дыры, и всё равно не успевает. Кадровый голод, резкое падение численности, пара успешных диверсий — и всё катится туда, что Кагами всегда просил не озвучивать при Утатане. На границе с Камнем живым щитом встали Сенджу, огрызались Учиха, но их потери не велики, чудовищны. И когда Камень, окончательно обнаглев, собрал обоих биджу на одном поле боя, против них вышел Кагами. Как потом донесли Данзо, последним, что от него услышали, было: «Я, конечно, не дядя, но я вам покажу силу Учиха!» Его мангекью не было вечным, но его хватило, чтобы подчинить пятихвостого и вырвать из джинчурики. Его силы хватило, чтобы одним биджу уничтожить второго. На месте боя осталась долина оплавленного камня, тела Учиха Кагами не нашли. Это был его последний друг. Будь у него хоть день, хоть час свободный — Данзо б напился в его память. Но времени нет даже принести эту новость в Коноху лично, он говорит, врёт, снова говорит. А потом приходит с чудовищными вакуумными техниками, чтоб было больше не с кем говорить. Он настраивает заново защиту на одном месте в Траве, о котором не будет даже отчётов. Мутит воду в Амэ, ловит туманников, пытается закрепить успех Кагами в Камне. Данзо не знает, кто из них клон, а кто оригинал. Сарутоби подписывает мирные договоры, но для Данзо война не кончается ни на день. Он один — и он наедине со всей разведкой и контрразведкой Листа. Он знает столько тайн, что порой теряется в них, забывает, что не все его знания — секретны. Он видел столько предательств, ловушек и подстав, что видит их везде, в каждой глупости и каждой ошибке. Данзо знает, что сходит с ума. Но его некем заменить. Во главе Учиха стоит мальчишка-Фугаку, и красноглазые поднимают голову в мечтах о величии и временах Мадары. Не такой замены хотел бы себе Кагами, и ни одному своему ученику Данзо не может верить. Кагами столько сил вложил в Фугаку, предпочёл его родному сыну — и что же? Стоило ему отдать жизнь во имя Конохи, как мальчишка позабыл все наставления учителя. И ладно Фугаку, пацан ещё, но остальные? Где их мозги, где их логика? Сенджу осталось меньше сотни. Великий клан, который основал Коноху. Один из двух. Да Учиха меньше, чем тройка Ино-Шика-Чо! Сару медлит. Он пытается сохранить мир, пытается дать передышку деревне. Данзо чувствует: в воздухе пахнет войной, в ушах — шёпот. Он не слушает эти голоса, Кагами предупреждал об этом, сенсей предупреждал об этом. Дальше будет только хуже. Третью войну начинает он сам, чтобы начать её на условиях Конохи. Тогда, когда другие деревни не готовы. Сарутоби недоволен, но подхватывает начинание — куда ему деваться? Сарутоби растит себе преемника, молодого бескланового парня, прочит ему в жёны молодую джинчурики. Данзо следит за ними, тихо, бдительно, но Минато и Кушина — хорошие шиноби. Данзо радуется за бывшего друга, но себе преемника найти не может. Один за другим кандидаты оказываются недостойны. Двое доходят до того, что продают Коноху. Буквально, один Облаку, второй — даймё Ветра. Данзо убивает их собственными руками, и если Облачники обещались расплатиться только тогда, когда всё кончится, то золото Ветра оказывается в руках Данзо. Шимура тоже больше нет. Он смотрит за глупым сыном Кагами, что сложил буйную голову как отец, против биджу, но, в отличие от него, не справился, за его внуком — что пошёл весь даже не в деда, а двоюродного прадеда. Лохматый, смешливый, черноглазый, и в голове Данзо звучит нежный голос бывшей таю, повествующей о Учихе Мадаре. Молодёжь любит страшные сказки о Мадаре. Старая Акеми говорила о встрёпанном двенадцатилетнем мальчишке, что пришёл к ней уже не ребёнком, но ещё не мужчиной. В мальчишке-Шисуи Данзо видит те же черты. Молодёжь знает Мадару по жутким сказкам, говорящим о нём в те времена, когда он уже сошёл с ума. Данзо знает его со слов той, что видела, как он взрослел. Данзо видит предпосылки. Он даже помнит рыжие хвосты. Уже совсем смутно, но он никогда не забудет, что Кьюби привёл именно он. И всё страшнее шёпот опасения из темноты совпадает с говором среди Учиха. Красноглазые недовольны, им не нравится сытая жизнь, у них выживают дети — а те хотят власти, хотят главенства, и Фугаку расправляет плечи. Данзо пьёт в тишине и пустоте своего кабинета чай, вторая чашка который год пуста, и придушить бы Фугаку. Кагами его бы понял, но он ещё тут, ещё в сознании, он сможет сохранить Коноху, как бы её изнутри ни пытались порвать тянущие одеяло на себя. Шисуи девять лет, и у него в глазах мангекью. И Данзо понимает, что боится. Кагами говорил ему, что такое мангекью шаринган. Говорил, какую цену берёт эта сила, как бьёт по психике. Мадара получил его в шестнадцать и обезумел. Изуна получил его в четырнадцать и к тому моменту уже был безумцем, удерживающим себя на цепи только за счёт гениальности менталиста. Кагами обрёл мангекью в восемнадцать, и его удержал сенсей. Шисуи удержать некому, и ему девять. Данзо знает, что мальчишка уже законченный псих. Вопрос только в том, как долго тот продержится. Он худший из психов. Он улыбается, шутит, кажется нормальным. Человек, потерявший достаточно, чтоб получить мангекю, человек, достаточно сознательный, чтоб обвинить в этом себя, не может быть таким, если он не двинут на всю голову. Горы трупов и асоциальность Данзо бы понял. Мягкое отношение к другу-Итачи и любовь к котам — нет. Его не боялись подпускать к маленьким детям, его не обходили стороной, Шисуи казался абсолютно нормальным ребёнком. Вот только ему было девять и в его глазах было мангекю. И в голове сами собой оживали рассказы сенсея о том, как прекрасно умел казаться нормальным Изуна в небоевой обстановке, и даже более того — приятным и обаятельным собеседником. С любовью к котам и именем Повелителя Кошмаров прадед малыша-Шисуи. Таланты у Учиха наследуются хорошо. И кто знает, что может мангекью мальчишки? А потом это становится общеизвестно. Шисуи может заставить любого верить во что угодно. Так, словно это его собственное решение. Ходячий ужас, весь в прадеда. В обоих. А мальчик ходит, улыбается, с собачками играет, маленького друга учит, команду из пяти человек завёл. Данзо следит и не верит. Не верит, что тот нормален, что тот просто милый мальчик с мангекью. Милый-милый Шисуи-кун в своё время устроил Туману кровавую баню. Кровавая баня Кровавому Туману, они до сих пор вздрагивают от Призрака, от одной его тени. И всё, и как отрезало. Собачки-детишки-тренировочки. Он даже проверочную группу Корня, «предателей» не убил. Такой пацифист-пацифист. От ужаса волосы по телу дыбом встают. Какое же чудовище там скрывается, если Учиха Шисуи всё сильнее? Убить. Привлечь. Убить. Вырвать глаза. Переубедить. Убить. Убить. Взять глаза, себе глаза, использовать глаза на нём. Убить. Переубедить. Завербовать. У Учихи Шисуи улыбка Кагами и глаза Акеми. Данзо стареет. Совершает ошибки. Он не просто не верит в людей, он не может заставить себя поверить даже в тех, кто надёжен. Шисуи взрослеет, Фугаку готовит мятеж, окончательно забыв наставления Кагами, мальчишка-Итачи смотрит семпаю, почти старшему брату, в рот и ловит каждое слово. Для Данзо Учиха уже мертвы, его друг был последним. Шпана, пришедшая после него, только позорит имя великого клана. «Кагами понял бы меня», — думает он, вырывая глаз его слишком опасному внуку и подталкивая Итачи к уничтожению своего клана. Он не говорит прямо, но Шисуи мёртв, у этого Учихи в глазах трёхлучевая звезда, и Данзо совсем не удивляется, когда клан умирает. Пытается остановить странного союзника Итачи, но не удивляется. Фугаку-Фугаку. Кагами. Шисуи. Шисуи, ты мог занять моё место, в моменты тишины думает Данзо. Он отказался. От грязи, ответственности, прочих вещей — он отказался. Ему они оказались не нужны, он думал о чём-то другом — и с его силой добровольно пошёл на смерть. Сарутоби сдал: Орочимару бежал; последняя Сенджу, растерявшая клан в последней войне, сбежала; ученик разве что радовал… когда возвращался. Редко, много реже, чем стоило бы. Не тянуло их в Лист, думает Данзо, и выпускникам Академии уже не одиннадцать, а двенадцать. Помимо «тай, нин, ген», выдающихся во времена Тобирамы-сенсея, там учат тактике, стратегии, маскировке. Они не помнят. Никто не помнит. Сенсей в шесть имел маленькое симпатичное кладбище. В шестьдесят убил больше, чем они с Сарутоби на двоих сейчас. Данзо умрёт стариком, от руки последнего из Учиха. Мальчишка-Саске не вызовет у старого шиноби ничего кроме презрения. Саске — Учиха только по крови, у Саске сильные глаза, но того, что делало Учиха одним из сильнейших кланов Огня, в нём нет. Данзо умрёт, сожалея только об одном: у него так и не нашлось действительно достойного преемника. Тэнзо ушёл. Ушёл за белым псом, не смог. Сай ушёл за сыном Жёлтой Молнии, не смог. Он не стал их удерживать. Без желания, без цели, без готовности пахать, положить на этот мир жизнь, душу, сердце, тело, человечность — его место не занять. Потому что он сам тоже мог продаться, мог сломаться, он почти спятил. Итачи мёртв. Мадара… он пытался его убить. Ковылял, изо всех сил, отчаянно, страшно. Мадара — не Учиха. Прости, Кагами, прости, старый друг.