Ник, или Восемьсот тридцатый день сурка

818-й день сурка Сегодня на мне была моя обычная одежда, из шкафа. Выглядела она как по мне, ну, так себе, облегала, но не слишком. Чтобы рассмотреть детали моего «устройства», нужно было прилагать фантазию и определенные усилия. О косметике тоже пришлось забыть. В общем, я пошел к Никите так, как обычно хожу по городу. Некоторые прохожие обоих полов, из тех, кто понимает, все так же оборачивались мне вслед, но ажиотажного внимания я уже не привлекал. И Никита общался со мной совершенно спокойно, нормально. Это хорошо, несомненно, но в наших отношениях я хотел как можно быстрее преодолеть ту грань, за которой Ник все-таки увидит во мне сексуальное существо. И я подолгу стоял у окна, позволяя Никитосу рассмотреть мой силуэт, торчал у книжных полок, подставляя лицо под солнечные лучи, вздыхал, бросая «незаметные» взгляды на Никиту. Перелом произошел, когда я понял, что свет падает на меня так, что оттеняет торчащий член. Как всегда рядом с Ником, у меня стояло вовсю, и это было отлично видно через тонкую ткань летних брюк, купленных родителями где-то на барахолке (будто еще не появилась в мире одежда от Dolce & Gabbana!). Я немного повернулся в одну сторону, в другую и замер — со своими длиннющими стройными ногами, плотно прижатыми друг к другу, с вытянутыми по стойке «смирно» руками и прямой, как у модели на подиуме, спиной. Свет и тени сделали торчащий пенис рельефным настолько, что это было за гранью всякого приличия. Никита сначала смотрел на меня спокойно, как всегда. Потом вдруг заметил и сильно смутился. Стрельнул глазами вниз, туда, где сходятся ноги (о, какие у меня сексапильные ноги!), и тут же отвел взгляд. Снова покосился на мой член, потом еще раз, еще, а потом уже стал смотреть в том направлении чуть ли не ежесекундно. Посмотрит, и тут же отвернется. И уже через секунду снова косится! Наш разговор стал понемногу замирать. То есть мы, конечно, продолжали шпрехать, но уже без энтузиазма. Минут пять я наслаждался этими взглядами, а потом — ура и ура! — я увидел, как Никитос покраснел! Он покраснел! Не слишком, не то чтобы он стал пунцовым, но кровь определенно прилила к щекам. Я применил еще один прием из своего арсенала — «случайно» заметил, куда он смотрит, изобразил смущение и поспешно согнулся, пряча член от Ника. И тут же сел, старательно нагибаясь вперед. Никитос покраснел еще сильнее и стал смотреть в другую сторону. Возникла неловкая пауза — он потерял нить своих рассуждений, а я, типа, сгорал от стыда и потому молчал. Эх, вот сейчас бы и мне покраснеть! Увы… Спустя несколько секунд, показавшихся нам вечностью, Ник снова заговорил. Что-то спросил о моей жизни. Я обрадовался и, старательно изображая растерянность, с запинками принялся рассказывать какую-то ничего не значащую фигню. Обстановка оставалась напряженной еще минут десять, потом мы, вроде как, успокоились и смогли более-менее вдумчиво перечитать монолог Фауста. Спустя еще минут двадцать, когда, предположительно, мы оба уже позабыли о моем «конфузе», я (вот непоседа!) поднялся и подошел к окну. Смотрел я на улицу, а мои эрегированный член и задница были повернуты к Нику наиболее выигрышным способом — в профиль. Никита засмущался сразу. Отвел взгляд, но, поскольку предполагалось, что я гляжу в окно и, куда он смотрит, не вижу, тут же снова уставился на меня. В упор! Расстояние между нами было два шага! И торчал мой пенис приблизительно на уровне его глаз! В общем, то, что надо! Я представил, каким тоненьким силуэтом сейчас выгляжу, как торчит из этого силуэта выпирающая пирамидка между ног, как с другой стороны шевелятся, когда я переступаю с ноги на ногу, тени на моем упругом заде (как это сексуально!), и меня самого завело по полной. Член запрыгал, сокращаясь, и у Никиты явственно сбилось дыхание. Теперь в тексте Фауста путался не только я, но и Ник. Мое сердце колотилось, дышать было трудно. Все тело скручивало от невыносимого желания. — Смотри в книгу, если не помнишь, — сказал Никита хрипло и сглотнул. Отвернулся. Я сел рядом с ним и принялся вслух читать какой-то особенно трудный пассаж. Ник следил за текстом, склонившись над той же книгой. Я почувствовал, как мои волосы шевелит его дыхание, и сбился, не в силах издать ни звука. Попробовал снова, но Никита в этот момент снова выдохнул, и снова воздух коснулся моего виска. — Что с тобой? — спросил Никита тихо. Я повернул к нему лицо, и наши глаза оказались совсем рядом… Мы замерли. Невыносимо захотелось податься навстречу Нику и коснуться губами его губ… Я себя остановил. Мы уже в этой ситуации были. Лезть с поцелуями тогда оказалось плохой идеей. Я сидел и смотрел на Никиту. Он смотрел на меня. Потом лицо Ника дернулось, и парень отвел взгляд. Еще через секунду встал, я увидел, насколько напряжен его член, но Никита в то же мгновение упал на диван, подальше от меня. — Слушай, Артем, — пробормотал он хрипло и снова с шумом сглотнул. Покраснел. Опять покраснел! Стал теребить пальцами край собственной футболки. — Извини, но я… Я себя плохо чувствую… Понимаю, что подвожу тебя, но… Давай на этом закончим… Я не могу… Вот тебе и раз! Лезешь целоваться — выгоняют! Не лезешь целоваться — опять выгоняют! — Извини, — добавил он, тщательно отводя от меня взгляд. Я медленно поднялся. — Что случилось? — спросил я ошарашенно. Без всякой игры я на самом деле как-то совсем растерялся. — Ты ни при чем, — все так же глядя в сторону, пробормотал Никита. — Это со мной какая-то фигня творится. Я никак не мог поверить в происходящее. — Мне нужно отдохнуть! — добавил Ник совсем тихо. — Никита… — прошептал я. Но парень меня перебил: — Извини… 819-й день сурка Я сел рядом с Никитой и принялся вслух читать какой-то особенно трудный пассаж, и сразу же почувствовал его дыхание на своих волосах. Блин, а ведь это таки эротично! Я невольно повернул к Никитосу лицо, и наши глаза встретились, но я немедленно, чтобы не смущать парня, отвел взгляд и уткнулся носом в книгу. Ник пересел на диван, подальше от меня. — Слушай, Артем, — пробормотал он… Блин! Ну что не так?! Я же не лез целоваться! Не смотрел на него долгим, полным обожания взглядом! Вел себя скромнее мышонка! 820-й день сурка Я сел рядом с Ником, стараясь не замечать, что там творится с его дыханием и моими волосами, но напряжение, то самое наэлектризованное эротикой напряжение, между нами возникло мгновенно. Не поднимать глаза! Не смотреть на Никиту! Читать! Читать, блин! Я старательно произносил слова Фауста, пытаясь не думать о Никитосе. Вообще не думать! Получалось плохо. Я дочитал почти до конца страницы, когда услышал, как Ник вздохнул. Пошевелился. Судя по всему, пригладил свои собственные волосы, но я не смел не то что взглянуть в его сторону, но даже на мгновение остановиться. Вдруг Никита резко, одним движением, пересел на диван, подальше от меня. Черт! Ну что же это такое! Я продолжал читать, ожидая, что Ник вот-вот меня прогонит, но он молчал. Я же произносил слова Фауста, упорно, не останавливаясь, с нотками упрямства в голосе. — Ты слишком уж разогнался, — сказал, наконец, Никитос. Сказал хрипло, напряженно. — Давай еще раз! У меня отлегло от сердца. Вот, значит, как надо себя вести, чтобы не оказаться за дверью! Я взялся за второе действие. Наверное, не смог сдержать свою щенячью радость, потому что Никитос спросил: — Что с тобой? На что я искренне ответил, все так же боясь на него взглянуть: — Ведь начало получаться! Уж не знаю, о чем я говорил — о Фаусте или о Никите. Потом мы разыгрывали пьесу в диалогах, и я позволил себе смотреть на Ника. Это не имело никаких негативных последствий. Еще через полчаса я вновь стал заучивать монолог Фауста, склонился над книгой и к своему едва сдерживаемому ликованию услышал, как Ник зашевелился на диване, устроился более расслабленно, а еще через несколько минут вернулся за стол и снова плюхнулся на стул рядом со мной, может быть, чуть позади. Я читал, а он смотрел на меня. Я видел это краем глаза и был просто счастлив! Правда, постоянно боялся выдать, что я все вижу. Наверное, Никита считал, что я ничего не замечаю, и изучал мое лицо, не отрываясь. Хорошо еще, что прыщи были с противоположной стороны! Мне было в эти минуты так хорошо, что и думать не хотелось ни о чем другом! Так бы сидеть рядом с Ником, чувствовать тепло его тела, чувствовать, что я ему небезразличен! Больше ничего не надо! Эх, если бы у нас было завтра! И послезавтра! Если бы моя жизнь не была ограничена единственным днем! Прошло довольно много времени. Никитос продолжал рассматривать мое лицо, думая о чем-то своем, практически не вмешиваясь в мои издевательства над немецкой речью. Я тщательно выговаривал всякую чушь и боялся пошевелиться, чтобы его не спугнуть. В какой-то момент все же я почувствовал усталость. Слишком сильное напряжение, слишком много переживаний, слишком много стараний, слишком долго в одной позе, боясь даже глаза скосить. Пришлось сказать Нику, что мне нужен перерыв. Он тут же отодвинулся и сделал вид, что, кроме книги, его ничего больше не интересует. Я встал. С хрустом в спине разогнулся. — Ого! — рассмеялся Никитос. — Самое время! Я снова разогнулся, действительно чувствуя, как разминаются затекшие мышцы. Не задумываясь о том, что делаю, поднял руки и потянулся, и вдруг увидел, как округлились глаза Никиты. Черт! Как я только сразу не допер до этого! Действует на Серпа — может подействовать и на другое человеческое существо! Вытянувшееся вверх тонкое тело, прекрасное и сексапильное! А уж тело у меня было именно прекрасным и именно сексапильным! Да еще и футболка задралась, и Нику стала видна полосочка голого живота, как раз с пупком и напрягшимися мышцами! Мой успокоившийся было член тут же вскочил и с силой уперся в ткань брюк. И это тоже было видно — резкий переход от мягкой припухлости между ног к твердому стержню, оттопыривающему ширинку! Никита сглотнул. А я потянулся и с задранными вверх руками прогнулся назад. Торчащей прямо вперед пирамидкой в сторону Никиты. Ник даже слегка отодвинулся, хоть между нами и было шага три, не меньше. Но не отвернулся. Ах ты так! Я повернулся к Никитосу боком и сделал мостик с прогибом назад в лучших традициях наших с Серпом отношений! Ник видел меня всего, разом, все тело, вытянувшееся, напрягшееся, от пяток до макушки! Длинные стройные ноги (ах, какие они у меня длинные!), тонкий живот, мячики ягодиц и торчащий вверх член! А футболка сползла еще больше, почти к подбородку, обнажив реберную дугу! И полосочки самих ребер! Блин, вот бы еще и сосок обнажился! Но, увы, ткань застряла в каких-то сантиметрах выше. Дыхание Никиты сбилось. Он смотрел на меня большими глазами с расширившимися зрачками и не мигал. Отлично! Самое время наброситься на меня и, ну например, зверски изнасиловать! Я даже могу подсказать несколько способов! Ник сидел, не шевелясь, и не мог отвести от меня взгляда. Благо я, вроде как, не мог видеть, куда он смотрит. Я постоял на мостике еще несколько секунд и ловко, упруго вскочил на ноги. И тут же снова вытянул руки вверх и прогнулся назад. Никита вдруг резко отвернулся. Всем телом. Пересел так, чтобы оказаться ко мне спиной. С моим полувековым опытом я вижу, когда мужчина меня хочет. Частое прерывающееся дыхание, расширенные зрачки, сглатывания, хриплый голос, постоянные попытки поправить волосы — куда уж красноречивее! А тут еще этот взгляд, то упирающийся в тебя, то прячущийся за книгой, то опять быстро-быстро исподтишка по тебе пробегающий! — Никита, — проговорил я, не выдержав. Сел рядом с парнем. — Я… Ник, наверное, почувствовал, что я хочу сказать. Даже девственник после всех этих часов сексуального напряжения понял бы это. — Артем, — резко, с паническими нотками в голосе, перебил он меня. — Не отвлекайся! Давай еще раз второе действие! Да, он действительно понял, что я хочу сказать! Невероятно! Понял и испугался! Я молчал, глядя на Никиту. Я не играл — мне было страшно. И в то же время меня обуревала такая надежда! А вдруг! А еще это желание, не дающее нормально дышать! И любовь… Любовь к этому тупице! Как он не может понять, что все глупые условности мира ничего не значат! — Ну что застыл? — пробормотал Ник неуверенно. — Читай давай! И тут же вскочил и отбежал от меня. Опять на диван! Я глядел на него, чувствуя немыслимую смесь желания и любви. И еще немного понимания. — Артем, прошу тебя… — вдруг решительно сказал Ник. — Я что-то переутомился… И через несколько минут я вновь оказался за дверью! 821-й день сурка Я повернулся к Никитосу боком и сделал мостик с прогибом назад. Вскочил на ноги. И тут же снова вытянул руки вверх и прогнулся назад. Никита вдруг резко от меня отвернулся. Всем телом. Пересел так, чтобы сидеть ко мне спиной. Дышал он часто, зрачки его были расширены, он часто сглатывал и поправлял волосы. — Никита, — проговорил я. — Не хочешь выпить вина? А что, отличная идея! В первый раз с Никитой мы трахнулись по пьяни. Может, и теперь по пьяни трахнемся? — Я вчера купил бутылку ко дню рождения брата, но забыл выложить, — продолжал я. — Хорошее вино, французское! На самом деле я притащил с собой не только французское вино, но и вполне русскую водку. Ник удивленно на меня посмотрел. Что-то изменилось в его лице, глаза застыли, поглаживания волос прекратились. — Я не пью, Артем, — сказал он довольно сухо. Я покраснел. Когда нужно, никогда не краснею! А теперь прям залился краской! — Но я думал… — Давай лучше вернемся к Фаусту. Что-то сломалось. Никита больше не смотрел на меня, но не потому, что хотел меня и пытался преодолеть свое желание. Теперь он говорил со мной формально, как чиновник в какой-нибудь конторе. А еще через минут десять вдруг заявил: — Уже вечер, скоро мои родители придут, давай закругляться. Я хотел было возмутиться: какой вечер, до вечера еще очень долго, но взглянул на Никиту и понял, что он просто вновь выставляет меня за дверь. Ну что с ним такое?! Ведь пройдет совсем немного времени, и он напьется! И трахнет меня! А сейчас, видите ли… 822-й день сурка Никита пересел и отвернулся, но я-то видел, как он возбужден. Я выпрямился из своего «мостика» и замер, глядя на Ника. Воцарившаяся в комнате тишина заставила парня оглянуться. Я стоял, не двигаясь. Глядя строго в пол. Никита слегка удивился и повернулся ко мне. Он был все так же возбужден, все так же боролся с собой. — Артем? — спросил он, видя, что я не шевелюсь. Тогда я, не поднимая взгляда, поднял руку и медленно расстегнул ремень на своих брюках. Ник с шумом сглотнул. Я не мог видеть, что с ним творится. Я не мог видеть, куда он смотрит. И все же был уверен, что он не отводит от меня взгляда. Я расстегнул молнию на ширинке. Потом спустил брюки, позволив им сползти на пол. Переступил через них. — Артем! — несмело, тихо, как-то жалко пискнул Никита. Я снял футболку. А потом, не останавливаясь, но так же медленно — трусы. Выпрямился. Я стоял перед Ником совершенно голый. Несколько секунд ничего не происходило. Если, конечно, не считать дерганий моего торчащего вверх члена. Потом Никита вдруг вскочил со своего дивана и, неуклюже хромая со своим гипсом, выбежал из комнаты. Я услышал, как хлопнула дверь в ванной. Я, не одеваясь, поплелся за ним. В ванной было тихо, совсем тихо. Ник даже воду из крана не пустил. — Никита! — несмело позвал я, приблизив губы к самой двери. — Я… — голос раздался совсем рядом, будто Ник стоял у той же двери. — Я… Никита замолчал. Несколько секунд мы стояли, слушая тишину. Потом Ник пробормотал: — Артем, ты… Я… Новая пауза. Я не знал, что сказать. Мой член медленно, но верно проделывал путь от «вертикально вверх» до «вертикально вниз». — Ты отличный парень и… — услышал я из-за двери, — …симпатичный… Красивый… Очень… И я чувствую, что ты интересный человек и… и замечательный друг, но… — Ник, все условности ничего не значат! — пробормотал я. — Все это касается только нас двоих! Это только ты и… и я… Никита молчал. Моя голова опустела, все хитроумные планы выветрились, сердце колотилось. — Прошу тебя, — тихо сказал Ник, — дай мне немного прийти в себя… Только один вечер! Завтра… Да, завтра мы опять встретимся! Я приду на ваше представление! Гипс гипсом, но ходить-то я могу! Ладно? Давай я… Завтра… И он замолчал. Он молчал там, за дверью ванной, пока я одевался, шел в прихожую, открывал замок на входной двери… *** Я просидел в кафе, наверное, часа два. Пил кофе, ни о чем не думая. Просто смотрел перед собой и отхлебывал обжигающий напиток, чашку за чашкой. Сменилась официантка. Сменились все посетители кафе. Ушла даже компания в костюмах и галстуках, которая упорно обсуждала что-то жутко трудное и прибыльное. Я все сидел. Потом расплатился, израсходовав весь запас своих карманных денег, и ушел… *** Это было слесарное ПТУ. Тьфу, колледж технологий обработки металла! Много циклов назад я в скверике рядом встретил Диму. Шел, наткнулся на него взглядом и, обалдев, остановился. Он показался мне в тот момент настолько красивым, что я аж замер с раскрытым ртом! Потом Димон надел очки, которые как раз протирал, сгорбился, будто сдулся, сжал под мышкой бесформенный портфель, и магия исчезла. Диме, насколько я понимаю, было двадцать лет, может, немного больше. И был он по-подростковому нескладный, худющий, неуверенный, весь в комплексах. Одет в мешок. Ну, не мешок, но выглядело это именно так. Причесывался последний раз в школе. Короче, беспросветный ботан. Он зашел в тот самый колледж, который на самом деле был ПТУ, и я последовал за ним. Слегка удивился, конечно, потому что такому парню точно нечего делать среди будущих слесарей. Меня остановил охранник. — Студенческий! Я тогда замялся, не зная, что ответить. — Что-то я тебя не помню, — продолжал мужик. — Ты вообще где учишься? На доске объявлений напротив висело расписание. Я углядел на нем надпись «Группа ДКУ 40» и тут же сказал: — В ДКУ 40! — Да? — теперь охранник удивился совсем искренне. — На последнем курсе? Не может быть! Тебе сколько лет? — Двадцать один! — выпалил я слишком быстро и только теперь осознал, что понятия не имею, в каком возрасте учатся на последнем курсе в ПТУ. — Да? — повторил мужик, глядя на меня. — Ну… Ладно, но в следующий раз не пущу! Через этот или похожий диалог теперь приходилось проходить каждый раз, когда я «охотился» на Диму. Выяснилось, что этот парень явился в ПТУ не учиться, а учить. Неуверенно протиснулся в какой-то класс, остановился у доски и стал тихо, отводя взгляд, просить тишины. Я же уселся за первый стол, и никто меня оттуда не погнал. К концу занятия, которое оказалось уроком литературы, я выяснил, что мой Димка — практикант-третьекурсник из педуниверситета. Мужчина — и вдруг учитель литературы! Ну, не ботан ли? Он совершенно не запоминал людей, даже тех, кто провел прямо перед ним в классе весь урок. Наверное, просто стеснялся на них смотреть… С тех пор эта сцена повторялась уже не один раз. И сегодня я тоже решил ее повторить. Насидевшись в кафе и нагулявшись по городу, я поперся в колледж. Две минуты ушло на пререкания с охранником, еще минута — чтобы подняться на третий этаж. В классе был, как всегда в это время пятницы четвертого сентября, только сам Дима. В полном одиночестве. Наедине со стопкой тетрадок. Эта картина всякий раз будила во мне воспоминания о седьмом классе, когда я чем-то провинился и меня оставили в качестве наказания в школе после уроков. Я уселся за один из столов. Уставился на Диму прямым, откровенным взглядом. А он, вот уж закомплексованное существо, еще несколько минут делал вид, что меня не замечает. — Вы хотите со мной поговорить? — наконец спросил он. — Вы из какой группы? Учебный год только начался, и я еще не всех запомнил. Ну да! Не всех! Уверен, он и закончив здесь практику никого узнавать не будет! Мы тут же выяснили, что я однокурсник Димона и тоже прохожу в этом колледже практику. На несмелый вопрос, разве на его потоке есть еще парни, я изобразил сначала изумление, а потом и оскорбленное достоинство… А как я оказался на практике именно здесь? Я ответил, что мне хотелось быть с ним, с Димой. В этом месте Димон понял, что разговор сворачивает в какую-то странную, непонятную сторону, и умолк. Даже вернулся к проверке тетрадок. Затем мы выясняли, что никакого особого дела у меня сейчас нет. И темы для разговора с ним, с Димоном, у меня тоже особой нет. Я просто пришел посидеть с ним. Через полчаса он уже знал, что я влюбился в одного человека и теперь страдаю. Хожу вот неприкаянный. Ищу человеческого общества. Тот человек такой красивый, такой притягательный, я его очень хочу (мы, мужики, ведь можем так говорить?), а он меня не замечает. — Так подойди к ней и признайся! — пробормотал Дима с видом знатока женских душ, что выглядело смешно, поскольку он был полным и стопроцентным девственником. Я в ответ признался, что влюбился не в «нее», а в «него». Ну, так получилось. Дима удивился, но педагог взял в нем верх, и он мне долго объяснял, что ничего плохого в этом нет, что светлое чувство прекрасно вне зависимости и так далее… Я напомнил, что главная беда не в том, что я влюбился в парня, а в том, что предмет моей страсти меня не замечает. И красноречиво умолк, глядя на Диму. Тут даже он начал догадываться. Смутился, отвел взгляд, заерзал. Разговор не клеился, но я продолжал давить, рассказывая, какой красивый и желанный мой «предмет» и как мне обидно, что он меня не видит. Наконец, начал сокрушенно спрашивать, не потому ли меня тот парень игнорирует, что я урод? Как вежливый человек Димон ответил, что все строго наоборот, я симпатичный. Тут он невольно ко мне присмотрелся, и убедился, что я таки действительно красив, как ангел. По его лицу было видно, что он совсем от себя не ожидал, что вдруг разглядит красоту другого мужчины. Я спросил, неужели моему «предмету» было бы противно меня поцеловать. «Вот ты, Дима, посмотри на меня! Тебе было бы противно меня поцеловать?» Парень совсем растерялся и замолчал, но было очевидно, что он сейчас представляет, как меня целует. Позже он мне будет рассказывать, что впервые подумал о сексе со мной, конечно, чисто теоретически, именно в этот момент. Дима теперь был не в состоянии проверять свои тетради. И обрадованно схватился за этот повод, чтобы от меня сбежать. А я тут же рассказал, что живу рядом с ним. Благо за столько раз я его район знал назубок. Димон совсем потерялся, не смог придумать, что можно противопоставить моему наезду, и через пять минут оказался со мной в одном троллейбусе. Мы сидели рядом, я всю дорогу прижимался к нему бедром, а Димон откровенно страдал — его привычный мир рушился. Пока мы шли к подъезду, я наслаждался картиной, откровеннее которой даже представить себе было сложно, — у Димы стояло, причем стояло изо всех сил, а он, вот девственная душа, даже не догадывался, что это видно всем вокруг. Потом я напросился к нему «на чай». Он понимал, что впускать меня к себе нельзя, но и дать настоящий отпор стеснялся. В коридоре его квартиры, едва за нами захлопнулась дверь, я прижался к стене и, отводя взгляд, спросил, думает ли он до сих пор, что я не урод. Он что-то пробормотал в ответ. Я снова спросил: действительно ли меня можно захотеть поцеловать? Он потерянно кивнул. Следующий вопрос: ты, Дима, можешь себе представить, как целуешь меня? Он ничего определенного выдавить из себя не смог. Дальше все было просто, проверено и обкатано. — Поцелуй меня, — проговорил я тихо и прикрыл глаза. Дима в замешательстве пригнулся и чмокнул мою щеку. Наверное, просто потому, что не знал, как отказаться. Ну, типа неудобно, человек попросил! Я тут же его снова попросил. «Поцелуй в губы!» Дима чмокнул меня в губы. Я снова попросил. «Поцелуй меня по-настоящему!» И вот тут Дима впился губами в мои губы. Теперь уже, похоже, не потому, что я на него наехал, а потому что распробовал. Вот и все! От знакомства до первого поцелуя — два часа! Ну не круто? Дима потихоньку ловил кайф. Это чувствовалось по его дыханию. Потом оторвался от меня, но я тут же вернул его обратно: — Еще! Он снова впился в меня поцелуем… Когда ему не хватило воздуха и он от меня оторвался, я начал приводить его в порядок. Для начала снял очки. У него ведь симпатичное лицо! А в таких очках получается одно уродство! Дима не возражал. А когда я сказал «Еще!», снова стал меня целовать. Пока все происходило на детском расстоянии, будто пятилетние карапузы в песочнице целуются. Однако после шестого или седьмого «Еще!» он, вроде как, решился меня обнять. Другими словами, сжал ладонями мои локти. Эти девственники! Локти! Ничего себе обнимашки! Впрочем, было в этом что-то трогательное… При очередном поцелуе я положил ладони на его плечи. Волей-неволей ему пришлось опустить свои руки мне на поясницу. И, похоже, ощущение живого тела в ладонях совсем выбило его из колеи — оторвавшись от меня, Дима стал что-то говорить о том, как давно он обо мне думал, мечтал, но никак не находил в себе силы подойти. Вот врун несчастный! И этот поток лжи лился на меня каждый раз! Я, в свою очередь, говорил то же самое — ты такой красивый, а они, красивые, такие заносчивые, и я так боялся с тобой заговорить! И так далее по накатанной мелодраматической дорожке. Только в фильмах в конце этой дорожки слезы, а у нас — крепкий здоровый секс! Я взял его ладонь и медленно, так, чтобы он, негодяй, задохнулся, провел ею по своему животу вниз. Димины глаза округлились, целовать меня он забыл, глядел ошалело, но не сопротивлялся. А потом сглотнул — как раз в тот момент, когда кончики пальцев коснулись самой верхушки члена. — Поцелуй меня! — прошептал я, старательно отводя глаза и подталкивая его ладонь еще ниже. Он испугался ощущения члена, отдернул руку, но я дал нашему девственнику возможность реабилитироваться и ничего не стал делать. Стоял с опущенными глазами и ждал. И все возвращалось — и губы, и ладонь. Несколько минут (минут!) Дима просто держал руку у меня на ширинке, а я терпел его медлительность, ловя мазохистский кайф от совращения невинного дитяти и обслюнявливания моих губ. Потом начались легкие поглаживания, становившиеся все более размашистыми и сильными — но тоже крайне медленно. От прикосновения неподвижной руки до сжимаемого всей пятерней члена — минут пять, не меньше! За это время он обжевал мне губы так, что они стали болеть. Но было приятно, мне нравилась эта неопытность. Когда движения Димы у меня между ног стали уж совсем грубыми, я, не отрывая своих губ от его, взял эту обезумевшую руку. Она сразу обмякла, совершенно не сопротивляясь. Глаза парня испуганно уставились на меня. Наверное, он подумал, что сделал что-то не так. Я же медленно повел его ладонь вверх, под футболку, по ставшей чувствительной коже живота, по ребрам, к одному из сосков. И там оставил. Все повторилось — нерешительное, легкое касание без движений, потом робкие попытки двинуть пальцы туда-сюда и, наконец, лихорадочное тискание всего, что можно обнаружить у парня под футболкой. Еще через некоторое время (а прошло уже, наверное, добрых полчаса после первого поцелуя) я еле слышно, «смущаясь» и «сгорая от стыда», попросил, чтобы он снял с меня эту самую футболку. Дима нерешительно потянул за ткань, и я поднял руки, чтобы ему было удобнее. Деваться Димону было некуда, и через секунду я остался по пояс голый. Тут инстинкты взяли свое, и парень начал целовать меня с новой силой — губы, шею, плечи, ямочки над ключицами. А еще через мгновение прижался ко мне всем телом, реально распластав меня по стене в своей прихожей. Я почувствовал его каменный член, худое твердое тело, многочисленные торчащие кости и невольно застонал. Мне это нравилось, без всякой игры нравилось. Теперь уже руки Димки сами порхали по мне, а губы, не отрываясь, целовали все подряд — от ушей до пупка. На мгновение вынырнув из эротической пелены, уже окутывавшей меня, я стал расстегивать пуговицы на его уродской рубашке. Дима, как всегда, смутился — он стеснялся всего в своей внешности, даже одежды. Впрочем, я бы тоже ее стеснялся. Лучше ходить голым, чем надевать, гм, это! Когда и он оказался голым по пояс, из гусеницы выпорхнула бабочка. Теперь, без старушечьих очков, без рубашки и дедушкиной майки, поверивший, что красивый парень (в смысле, я!) на самом деле позволяет ему себя целовать и тискать, Дима был великолепен. Его худоба была настолько гармоничной, пропорциональной, что он казался не просто сексуальным, он казался сексапильным. Мне его очень хотелось! Еще некоторое время я позволял Диме обцеловывать и зажимать себя. Потом взял одну из лихорадочно снующих по мне рук и провел ею по своей заднице. Парень стал послушно тискать попу. Даже позволил себе несколько раз схватить мой зад обеими руками. А потом (какая все-таки у нас развращенная молодежь!) сам, без моей подсказки, схватил в одну ладонь член, а в другую — ягодицу, и навалился из всех сил, так, будто хотел проломить мною стену в прихожей. Инстинкты, гормоны и доступ к интернету! Вот корень столь ужасного поведения двадцатилетних девственников! Дима настолько распоясался, что полез всей пятерней мне в штаны. Не расстегивая, сунул ладонь под ремень и коснулся члена. Мы оба вздрогнули — я от удовольствия, он — от переизбытка ощущений. Слегка отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза, — то ли извиниться, то ли проверить, как я все это воспринимаю. — Мне можно у тебя принять душ? — тут же спросил я шепотом. Дима послушно отступил на шаг. Он тяжело дышал, был весь в красных пятнах. Я снял, довольно театрально, надо признаться, брюки. Поглядел на Димона, а глаза у него были круглые, а рот был открыт, и потянул за резинку трусов. Повозился, конечно, немного, но совсем уж спектакли устраивать не стал, и, не затягивая, стянул и их. Выпрямился голый. «Несмело» посмотрел на Диму. Он молчал, как партизан, но я отлично видел, насколько сильно его вставило. Грудь у моего «соблазнителя» ходила ходуном. Дальше снова все было предсказуемо. Я принимал душ, он топтался на пороге ванной — вроде как условности требовали, чтобы он закрыл дверь и не подглядывал, но, с другой стороны, уходить ему не хотелось совсем. Я попросил его раздеться. Он смутился. Я молча ждал, глядя прямо на него. По мне стекали многочисленные струи воды, сам я, как известно, красив, как бог, и эта комбинация Диму таки пробила — он разделся. Долго мялся с трусами, поглядывал на меня, а я все ждал. Наконец, он как-то уговорил себя и снял и их. Теперь Дима был по-настоящему красивым! Именно таким, каким я его впервые увидел! Да, дохляк, но все в его худющем теле соединялось так пропорционально, так гармонично, что вместе получалось реально красиво. — Я тебя хочу, Дима, — сказал я искренне, открыто разглядывая его член, ровный, торчащий вертикально вверх, прыгающий от желания. Дима не знал, что делать с моими словами. Замер в растерянности. Я из чистого садизма несколько секунд после этой фразы просто на него смотрел. Ну, Димон, быстренько догадайся, чего от тебя ждут, когда говорят: «Я тебя хочу»! Потом пригласил залезть ко мне под душ. Он полез. Ну и молодец! Я поставил Диму под струи горячей воды, стал касаться его мокрой кожи, и он вскоре пришел в себя настолько, что стал касаться моей мокрой кожи в ответ. Мы целовались, и каждый поцелуй имел привкус воды. Ну а потом, когда дальше тянуть было уже совсем невмоготу, я классическим движением встал перед Димоном на колени и взял его член в рот. Замечательный член — очень твердый, длинный, горячий, прыгающий от желания, красивый. Нет, он, конечно, не сравнится ни с моим членом, ни, тем более, с членом Никиты, но явно покруче пениса Серпа! Я коснулся губами головки, пропустил ее по языку вглубь рта и сжал. Какой вкус! Я понимал, что вкус у члена ну никак не может отличаться только от того, что у мужчины нет опыта, и все же… Димин пенис имел вкус девственности! Я знал, что произойдет дальше, поэтому особенно не старался. Собственно, совсем не старался. После двух движений Дима кончил, залив в мой рот цистерну спермы. Семя у него было без какого-либо особого вкуса. Просто горячая слизистая жидкость. Совсем не тягучая. Почти как вода. Наверное, это вновь сказывалась невинность Димона. Не знаю, считается ли минет потерей девственности, но ведь парень кончил, занимаясь сексом с другим человеком! Значит, таки ее потерял! Стал мужчиной! Вид у Димы был ошалевший. Стоял неподвижно, не издавая ни звука, неотрывно глядя на меня, и струи душа смывали остатки спермы с его члена. Я поднялся. Провел ладонью по его щеке. Очень хотелось поцеловать Димона, но я не знал, как он отреагирует на вкус собственного семени на моих губах, поэтому просто вылез из ванной, взял в шкафчике запечатанную зубную щетку и тюбик с пастой. Моя наглость осталась безнаказанной, а возможно, и незамеченной. Все так же неподвижно, не шевелясь, молча, Дима смотрел на меня. А я, голый, зная, как особенно красиво, невероятно красиво, немыслимо красиво выгляжу в профиль, согнулся над раковиной и принялся чистить зубы. Думаю, особого удовольствия от своего первого «настоящего» оргазма Дима не получил — кончил он слишком быстро, слишком неожиданно, не успев осознать, что происходит. Думаю, его шок объяснялся не столько неземным наслаждением, которого он все равно не испытал, сколько самим фактом того, что случилось. Я закончил с зубами и выпрямился, глядя на моего голого мужчину, неподвижно замершего под душем. Трудно чувствовать себя пассивом и глядеть на человека старше тебя, предположительно актива, которого в сексе нужно буквально во всем вести за собой за ручку. Происходит небольшой сбой сознания. Но даже это в Диме мне нравилось! Впрочем, именно сегодня я почему-то вспомнил, что и сам-то потерял девственность отнюдь не в нежном возрасте. Мне было лишь немногим меньше, чем Диме, когда Никита меня трахнул. И не будь Ника, ходить бы мне с моей невинностью, скорее всего, еще долго. Мысли закрутились вокруг Никитоса, снова появилось ощущение печали, и мне пришлось прилагать усилия, чтобы заставить себя вернуться обратно в ванную Димона. Я выпрямился, поставил ставшую «моей» щетку в стаканчик, закрутил воду в раковине. Парень так до сих пор и не пошевелился. Я протянул руку и выключил его душ. Дима посмотрел на меня так, будто только сейчас заметил. Глянул вниз, на свой член. Тот, кстати, не упал, но это и не странно для девственника после первого оргазма. С моей помощью, все с тем же ошалевшим выражением лица Дима вылез из ванной. Постоял немного, не зная, что делать. Снял с вешалки полотенце и протянул мне. Я вместо того, чтобы вытирать себя, принялся вытирать его. Медленно, скорее лаская. Дима удивился. И это удивление сумело вывести его из того состояния, в котором он находился. — Спасибо, — пробормотал он. — Ну, тебя вытирать — одно удовольствие, так что не стоит, — ответил я. — Я о другом. — За другое не благодарят, — буркнул я. — А я благодарю! — энергично бросил Дима, резко развернулся и с силой прижал меня к себе. Поцеловал в губы. — Я хочу сделать то же самое! Тебе! Вот разговор не мальчика, а гей-актива! Я же, как и положено настоящему пассиву, потупился и ничего не сказал. Дима, наверняка чувствуя себя мачо во время оргии, потянул меня за собой в комнату. Родители снимали для него совершенно убитую хрущевку, так что наше перемещение на диван сопровождалось целым оркестром скрипов, тресков и визжания дверных петель. Димон сел, я остался стоять. Самым естественным образом мой торчащий член оказался прямо перед ртом парня. Ну Димон с энтузиазмом его и заглотил. По неопытности сразу на всю глубину. Поперхнулся, закашлялся, причем до слез в глазах закашлялся. Так, что его согнуло. Ну, этот репертуар был для меня не в диковинку. Я сходил на кухню и вернулся со стаканом воды. — Спасибо, — сказал Дима, делая глоток. Вежливый! Ну и молодец, что вежливый. С ангелами, которые дарят тебе себя, нужно быть вежливым. — Извини. Он уставился на мой член, не понимая, что теперь делать. Я уселся на его колени — лицом к лицу, широко раздвинув ноги, сжав между ними его тело, обняв его за шею. Впился губами в губы. Мы провели некоторое время, целуясь. Мое тело было прямо под руками Димы, и он догадался дать им волю. Потом я упал на диван, вывернувшись так, чтобы Дима оказался на мне. Кости, весь миллион торчащих твердых костей, все острые выступы, впились в меня, и я не удержался от стона — в основном, боли, но и удовольствия тоже. Почувствовать на себе тело Димона, все тело, разом, было приятно. И боль казалась удачным дополнением к этому удовольствию — вроде соли к еде. Я закрыл глаза и отдался — ощущениям, которые дарили мне руки Димы, ощущениям, которые дарили мне мои руки. Ласкал острия плеч, твердые крылья лопаток, стиральную доску ребер, шипы позвонков, мячики худеньких ягодиц. А парень целовал меня, и его тело невольно двигалось по мне, доставляя своей твердостью новое удовольствие и новую боль. Все это происходило у нас с Димой далеко не в первый раз, и я в который раз удивлялся, что все это мне может нравиться. Меня ведь никогда не тянуло к дистрофанам. Не люблю ни качков, ни откровенных доходяг. Но в Димоне эта худоба была настолько красива, что я ею невольно восхищался. Он был практически единственным и при этом ярким и невероятно сексапильным исключением из правила! Наверное, есть люди, которые созданы быть дистрофанами. Именно в таком виде они прекрасны! Именно в своей худобе они и способны вызывать сильнейшее сексуальное желание! Подкачай такой человек мышцы — и магия пропадет. Станет его тело, может, более привычным на ощупь, но потеряет очарование, перестанет быть столь притягательным. Получив опыт с Димой, пораженный своей тягой к нему, я здесь, в петле времени, соблазнил парочку таких же доходяг. Удовольствия не получил никакого. Скорее наоборот. А вот Димоном я всякий раз наслаждался! Минут через пять лихорадочных зажиманий и поцелуев всего подряд парень сполз с меня на пол, на колени, и сделал вторую попытку мне отсосать. Коснулся губами головки члена, осторожно, легонько, и ничего плохого не случилось. Прикоснулся снова, смелее, и снова прокатило. И тогда он опять вознамерился заглотнуть весь пенис. Пришлось вмешаться. — Может, я как-то не так устроен, — пробормотал я тихо, тщательно «смущаясь», — но поцелуи здесь, у основания, мне… ну… особого удовольствия не дают. А вот когда ты целуешь… э-э-э… головку… Может, корень… рукой? С ботаном что хорошо? Он слушается! Головка моего члена погрузилась в рот Димона, основание члена охватили длинные худющие пальцы, и я снова закрыл глаза от удовольствия. Жаль только, что парень в буквальном смысле этого слова сосал. Обхватил пенис губами и делал сосательные движения. Ох уж эта наивность девственников! Я стал слегка двигать бедрами, чтобы головка все-таки хоть немного терлась о язык. Волны наслаждения разливались по всему телу, я отдавался им, лишь иногда морщась, когда Дима своими неумелыми движениями причинял мне боль. Я вдруг представил, что это Никита сосет мне сейчас, и одной этой мысли оказалось достаточно, чтобы все мои ощущения взлетели, вспыхнули, расцветились, взорвались, усилились стократ. Едва я вспомнил о Нике, меня пронзило острое удовольствие, все мое тело напряглось, в меня впились копья наслаждения, и меня, будто океанской волной, накрыло оргазмом. Я, как тот девственник, не продержался и минуты! Наверняка струи спермы, неожиданные, сильные, обильные, должны были испугать Диму, но я этого не видел. Я был вместе с Никитой, деля свое удовольствие с тем единственным человеком, которого любил… Когда я пришел в себя, Дима сидел рядом со мной на диване. Одной рукой он мягко, нежно ласкал мое тело, во второй держал тот самый стакан воды — теперь уже пустой. Я вдруг испугался, что в исступлении мог выкрикнуть имя Никиты… — Как ты? — осторожно спросил я. — Я тебя люблю! — прошептал Дима. Дальше последовали обычные сопли девственника — я тебя люблю, всегда буду любить, мне нужен только ты, я не смогу жить без тебя, оставайся со мной навсегда. Я слушал, все еще нежась в объятиях послеоргазменного удовлетворения. Когда Димон стал повторяться, я притянул его к себе, и мы поцеловались. — Теперь ты уйдешь? — спросил парень. Он всегда это спрашивал. Наверное, искренне считал, что после одного оргазма люди разбегаются. Я сильнее сжал ладонями его затылок и снова впился губами в его губы… Потом мы лежали на диване. Рядом, прижавшись, о чем-то тихо разговаривая. Глаза Димы светились счастьем, он безотрывно смотрел на меня, то и дело целуя нос, щеки, веки. Потом я задремал… Я спал, наверное, всего несколько минут, но, когда я проснулся, Димы рядом не было, зато на кухне гремела посуда. За столько раз я уже знал, что Дима, одевшись в нечто, что он называл «домашней» одеждой, варил нам чай и резал бутерброды — не замысловатые сэндвичи, которые так любил Никита, а простые ломтики черного хлеба с кружками дешевой колбасы. Я вышел в коридор, отыскал в груде одежды трусы и натянул их на себя. Сверху набросил футболку. Вроде и не нагой, и все равно смотрится весьма откровенно — длинные стройные ноги как были голыми, выставленными напоказ, так и остались, футболка их только еще больше подчеркивала, а в трусах было отлично видно стоящий член. Именно то, что нужно, чтобы девственник потерял голову от одного моего вида. Дима и потерял. Замер с чайником в руке, в восхищении глядя на меня. — Я… — сказал он. — Как могло случиться, что… Такой красивый парень… И вдруг я… — Ты себя недооцениваешь. Когда чай был разлит по кружкам и мы уселись на стулья, я, как всегда в этот момент, изобразил, будто мне в голову только что пришла новая идея. Предложил Диме подняться. Он встал, оказавшись прямо передо мной. Я приспустил его спортивные штаны с трусами до колен и несколько секунд любовался худющим плоским животом с проступающими мышцами и тонкой дорожкой волосков от глубокого пупка вниз. Провел рукой по торчащими костям. Понюхал твердокаменный член, прыгавший у меня прямо перед носом. Дима смутился, хотел отодвинуться назад, но я его удержал. Чего там смущаться? Димон пах, как пахнет любой юноша, только что принимавший душ, — то есть практически никак. Потом я сделал небольшой глоток из кружки, подержал горячий чай на языке, проглотил и взял Димин член в рот. Димон вскрикнул, вскрикнул в голос, именно вскрикнул, а не застонал. Вздрогнул всем телом. Его глаза сделались огромными. Я сделал новый глоток чая. Сжал головку пениса между горячим языком и небом. Пропустил между зубами и горячей щекой. Новый глоток обжигающего чая, новый вскрик, чуть тише. И дрожь всего тела. Я знал по опыту, какое это неожиданно яркое и ни с чем не сравнимое ощущение. Диме и обычных минетов еще по-настоящему никогда не делали, а тут такое! Парень напрягался, извивался, то поднимался на цыпочки, то приседал, рычал, стонал, вскрикивал, его глаза то закрывались, то широко открывались. Руки от избытка ощущений то и дело взмывали в воздух. Я знал: то, что я делаю, иначе как пыткой не назовешь. Конечно, пыткой наслаждением. Дима был на грани оргазма, но кончить никак не мог, а горячий рот снова и снова сжимал его член. Я допил чай в своей кружке и без всякого зазрения совести взял Димину. Вся затея с горячим ртом была моей полнейшей импровизацией, я такого Димону никогда еще не делал. В этом месте я ему просто отсасывал. Сегодня же мне почему-то захотелось сделать Димке что-то необычайное, пусть даже ему и не с чем сравнивать. Уже под самый конец руки парня отыскали опору в виде моей головы, так что Димин оргазм я в первую очередь ощутил как боль от вырываемых волос. Потом уже были дергания всего тела, напряжение отчетливо видимых при такой худобе тонких мышц, сдавленные стоны и обильные струи спермы. Наконец, Дима обмяк и повалился на меня. Я подхватил его, но удержать не смог и лишь смягчил падение на пол. Лег рядом. История с шокированным девственником повторилась. Парень лежал, совершенно ошалевший, смотрел невидящими глазами в потолок и молчал. По его телу то и дело пробегала дрожь. Я лежал рядом, на боку, положив голову на согнутую в локте руку, глядел в его красивое лицо и лениво перебирал пальцами кудряшки у него на лобке. О том, что Димон немного пришел в себя, я узнал по тому, что его взгляд сместился на меня. — Теперь ты возьмешь меня… — пробормотал он, замолчал, но все-таки нашел слово: — …сзади? Через этот разговор мы проходим каждый раз. Осторожно, чтобы окончательно не разрушить свой образ наивного влюбленного, я стал объяснять, что, как мне кажется, мне скорее бы понравилось, если бы это как раз меня взяли… сзади. Есть у меня такое ощущение. — Но… — Димон, конечно, был шокирован, однако на фоне всего, что происходило, не слишком сильно. К тому же он мне как-то признался, что испытал от моих слов облегчение, — теоретически он был не против, чтобы я его трахал в зад, но прямо сейчас, в этот момент, к этому готов не был. Дима бросил взгляд на свой обмякший член: — Я, наверное, сейчас не смогу. Только что… ну… кончил. Пошел новый раунд объяснялок. Про то, что, наверное, нам не стоит на первом же свидании экспериментировать еще и с анальным сексом. На самом деле я просто знал по нескольким первым разам, что нам либо потребуется длительный курс обучения, на что сейчас не было сил, либо просто ничего не получится. Димон удивлялся слову «свидание», настолько далеким ему казалось то, что обычно делают на свиданиях, от того, чем мы тут занимались. Потом просил подсказать, как он может доставить удовольствие мне. Я отвечал, что хочу просто полежать с ним. Это была и правда, и неправда. Мне действительно хотелось побыть с ним. С другой стороны, именно сейчас наступал мой самый любимый момент в сексе с Димой. Я откинулся на спину и взял Димину руку в свою. По-пионерски. Просто сжал тонкие длинные пальцы в своей ладони. Мы лежали на полу в кухне, оба на спине, оба глядя в потолок. Наши тела соприкасались — у Димона штаны все еще были спущены до колен, так что его голые бедра прижимались к моим голым бедрам. Дима говорил, как сильно он меня любит. Я слушал, испытывая странное удовольствие от того, что совершенно живой, настоящий парень как минимум в этот момент действительно меня любил. Потом Дима склонялся надо мной и нежно, мягко целовал в лоб. Так же ласково прикасался губами к носу. Потом к щеке. Мы лежали, а парень снова и снова легонько целовал мое лицо. И говорил всякие нежности. Я чувствовал его ладонь в своей ладони, а вторую ладонь у себя на груди, поверх футболки. В этих прикосновениях, в этих поцелуях не было никакого секса, только теплота. Было реально кайфово. Потом его рука на моей груди приходила в движение, сползала на живот, поднималась по ребрам в подмышку, оказывалась на бедре, снова возвращалась на грудь, но и в этих движениях не было сексуального подтекста. Дима меня даже не ласкал, просто рука слегка перемещалась туда-сюда. Он говорил о том, какой я красивый, как он не может поверить, что такая красота существует, и как он счастлив, что парень, прекрасный, как ангел, лежит сейчас рядом с ним. Все менялось, когда в своих путешествиях по моему телу его рука натыкалась на мой член. Я невольно вздыхал, Дима вдруг понимал, что у него под ладонью находится твердый пенис, явно готовый к сексу. Но и теперь ничего особенного не происходило — рука вновь оказывалась на животе и продолжала свой путь вверх. Однако ощущение члена на коже не исчезало, и ладонь возвращалась, чтобы прикоснуться к нему еще раз. А потом, спустя круг по ребрам и ключицам, еще. Губы тоже теперь все чаще прикасались именно к губам. Я, пытаясь сохранить атмосферу умиротворения и любви, сдерживался как мог, но все же мои бедра невольно подавались навстречу пальцам Димы. Ладонь прикоснулась к члену, и тот подпрыгнул под ней. Она сместилась на бедро, оттуда на второе бедро, вернулась на член, и тот снова под ней сжался. Я невольно, совершенно этого не желая, издал какой-то звук. Дима посмотрел в мои помутневшие глаза и хотел сесть на полу, как он мне однажды сказал, чтобы отсосать, но я сжал его затылок второй, свободной рукой и притянул к себе. — Не уходи, — прошептал я. Дима остался. Вновь склонился надо мной, и наши губы соприкоснулись. Его рука продолжила поглаживания моего члена поверх трусов, то ныряя к яичкам, то сжимая головку. Я, позабыв о всякой игре, отдавался волнам удовольствия, прокатывавшим по моему телу. Пальцы нырнули в трусы и стали ласкать член там, кожа к коже. Ничего вроде бы особенного не происходило, но я от удовольствия терял всякое ощущение реальности У Димы был талант. Никто и никогда не мог мне сделать петтинг так, чтобы это было настолько обалденно. Он мне как-то сказал, что научился этому за многие годы мастурбации. Но мастурбируют все парни, а такое умел вытворять только Димон. Это было чистое блаженство, растекавшееся по телу острым, невыносимым кайфом. Настоящий талант! Дима не накачивал член, даже не сжимал его в кулаке. Только поглаживания, легкие нажимы, потирания подушечками пальцев, иногда — потирания между пальцами, но не более того. Казалось, его ладонь нежилась вместе с моим пенисом, нежилась, и все. Иногда Димон сжимал яички или ласкал бедра, но и тогда, хоть как-то, хоть запястьем, продолжал гладить член. И не боялся трогать те участки головки, которые обычно откликаются неприятными ощущениями. Даже из них он умудрялся извлекать удовольствие. Мы с Димой целовались, а там, внизу, его пальцы играли на моем члене симфонию. Я стонал, даже не отдавая себе отчета в том, что стону. Мое тело двигалось, извивалось, ноги то раскрывались, то крепко сжимали эту волшебную руку, таз подпрыгивал вверх, бедра сдвигались по полу то в одну, то в другую сторону. Удовольствие было невыносимым! Настолько ярким и сильным, что казалось, я вот-вот начну кричать. А потом я почувствовал, что кончаю, но оргазм остановился, замер в каком-то миллиметре от финала, и невероятное состояние продолжающегося, длящегося острого наслаждения скручивало мое тело еще несколько секунд. Наконец, во мне ярко вспыхнуло немыслимое удовольствие, и сильная струя спермы вырвалась из члена. Она заляпала бы мне лицо, но в этот момент мы с Димой целовались, и семя попало в волосы на его затылке. Потом длинные белесоватые полосы появились на футболке. И только потом стало образовываться горячее озеро вокруг пупка. Балет Диминых пальцев на моем члене не остановился. Он изменился, стал другим, но продолжался. Его рука выжимала из меня все удовольствие, все, до последней капли. Я снова был сражен тем невероятным наслаждением, которое испытывал. Вот тебе и скромный ботан! Вот тебе и девственник! Когда соблазню Никиту, я обязательно попробую сделать ему то же самое… Потом мы снова принимали душ. Сексом не занимались, хоть и целовались, «намыливали» друг друга, ласкали. У обоих члены стояли, но эта эрекция не могла перебить ощущения полного удовлетворения, охватывавшего нас. Обычно на этом этапе я уходил. Сегодня же неожиданно для самого себя предложил Диме прогуляться. Тот удивился. — Поменяемся шмотками, — добавил я. Димон в моей одежде выглядел весьма прилично. Весьма. Он выпрямился, стал будто бы выше, исчезло ощущение излишней худобы. От ботана не осталось ровным счетом ничего. Все-таки пусть мои родители и не разбираются в том, какая одежда прилична, как-то все же набивают шкаф более-менее носибельными вещами. Сложнее было с одеждой для меня. У Димы просто не было ничего, что мог бы надеть на себя парень младше семидесяти лет. Пришлось взять пару мешков из тех, что были менее отвратительны, чем остальные. Уже на выходе я снял с Димы очки. — Ты без них ничего не видишь? — спросил я. Все он видит, просто не слишком четко. Ходить, во всяком случае, может. Ну, раз так, я бросил очки на тумбочку в прихожей и вытолкал Димона из квартиры. Когда мы добрались до широкой улицы, я специально слегка отстал. Прошло всего несколько секунд, и на Диму оглянулась девушка. Потом другая. А потом его стал разглядывать какой-то симпатичный молодой мужчина, парень из тех, кому я был бы не прочь отдаться, и я, взревновав, догнал Димона. Мы посмотрели на детский садик и школу, в которые когда-то ходил мой трахатель. Потом встретили какую-то его бывшую одноклассницу, у нее глаза полезли на лоб от того, как теперь выглядел Дима. Мы оба над этим посмеялись. Уже под конец прогулки Димон, наконец, стал вести себя как нормальный актив. То и дело затаскивал меня в подъезды и там целовал и тискал, лазя рукой в штаны. В лифте своего дома развернул меня к себе спиной, навалился всем телом, вдавив лицом в стенку, и стал целовать шею и затылок, прижимаясь к заднице твердым членом. Когда мы оказались на нужном этаже, дверь лифта несколько раз закрылась и открылась, пока Дима, наконец, меня отпустил. В прихожей тоже теперь все было по-другому. Я чувствовал себя именно так, как и хотел, — пассивом в руках страстного самца. Я таял, плавился в его объятиях. Теперь не нужно было просить, чтобы Дима меня целовал, — он сам не мог остановиться. Не нужно было просить, чтобы он меня раздел, — я оказался голым почти сразу. Не нужно было вести его за руку — он сам втащил меня в комнату и бросил на диван. Выворачиваясь из жадных рук, я кое-как снял с Димона одежду. Трусы пришлось стаскивать, уже барахтаясь под ним. Его губы целовали мои бедра и живот, а я при каждом поцелуе с нетерпением приподнимался навстречу, подставляя член, но Дима, осознанно или нет, мучил меня, совсем к нему не прикасаясь. Я потянул на себя ноги парня, подтащил его к себе, приподнял одно из колен и перенес через себя. Дима не понимал, что я делаю, и недоуменно оглянулся. Я в качестве объяснений приподнял голову и поцеловал его член, торчащий прямо надо мной. Димон невольно вздохнул от удовольствия, отвернулся и, наконец, лизнул мой пенис. Меня аж выгнуло. Парень тут же взял член в рот. Дима был способным учеником. Тут двух мнений быть не могло. Одного раза ему хватило, чтобы уловить, что и как делать. Язык, губы, зубы, руки — всё превратилось в источник наслаждения. По моему телу побежали волны удовольствия. Димон наваливался на меня, прижимался грудью и животом, терся своими торчащими костями, и это только усиливало мои ощущения. Прямо надо мной возвышались пирамидой его длинные бедра, и я рассматривал их снизу, изнутри. На вершине этой пирамиды, над моим лицом, торчал прямо вперед твердый длинный член с прижатыми к нему яичками. Я провел руками по бархатистой коже, прикоснулся губами, сжал пенис в ладони, пригнул к себе и взял в рот. Дима выгнулся и подался на меня. По стержню в моей руке побежали волны сокращений. Черт, он ведь может кончить буквально через секунду! Я вынул член изо рта и стал целовать все, до чего мог дотянуться. Худые бедра были как длинные, казавшиеся снизу бесконечными палки, ягодицы — совсем маленькие, настолько маленькие, что, когда Дима опускался задницей мне на лицо, они будто исчезали, и тогда казалось, что бедра сразу переходят в спину. Я касался губами половинок его зада и поражался тому, насколько явственно чувствовалась кость под тонкой мышцей. Случись мне целовать любого другого мужчину такой же худобы, и я бы, наверное, сбежал, но Дима… В нем все это было сексуально, прекрасно! Каждое прикосновение, каждый поцелуй дарили удовольствие. Я несмело прикоснулся губами к его члену, Димон застонал, выгибаясь, и я снова почувствовал, что он вот-вот кончит. Я вернулся к заднице. Она была маленькой, выпуклой, упругой до твердости. Ягодицы казались вытянутыми, худыми, книзу слегка как бы скошенными. Там, книзу, они будто образовывали специальный вход, широкую воронку, ведущую прямо к анусу. Не нужно было раздвигать половинки, при расставленных бедрах мне снизу и так была видна дырочка, точка сморщенной кожи, розовая, невинная. Я вдруг подумал, что, если бы у нас с Димой было завтра, я бы при следующей встрече не только отдался ему, но и, наверное, захотел в него войти… Во всяком случае, сейчас мне именно этого и хотелось. Странно для меня, пассива. Обычно такие желания у меня не возникали. Разве что только по отношению к Никите… И снова воспоминания о Нике сыграли со мной злую шутку. Я почувствовал, как резко усилились все мои ощущения, как болезненно сжался член, напряглось все тело. Еще мгновение, и я кончил. Уже через нахлынувший на меня оргазм, уже заливая рот Димы спермой, я судорожно схватился за его член, стиснул его между небом и языком, сжал корень рукой… В следующую секунду я почувствовал знакомый вкус. Димон застонал, содрогнулся. Струи горячего семени хлынули мне в рот, и я, едва понимая, что делаю, через собственный оргазм, глотал их, снова и снова… Неужели от всего этого придется отказаться после того, как я соблазню Никиту? Почему так устроено, что заниматься сексом можно только с тем, кого любишь? Ведь я не чувствую по отношению к Димону ничего, кроме простой симпатии. Ну и сексуального желания, конечно. Все очень однозначно — люблю я Ника и только Ника, а с Димой я просто хочу секса… Эта игра пальцев, когда лежишь с Димкой на кухонном полу! Это жонглирование тобой, как тряпичной куклой, когда отдаешься Сергею Петровичу! Вот бы Никита попробовал! Он бы понял! Я вдруг представил Никитоса в руках Серпа, голого Никитоса, которого высоко в воздухе сжимает в своих руках Серп, и меня передернуло. Явственно передернуло. Настолько, что даже Димон повернул голову, чтобы посмотреть, что случилось. Я улыбнулся Диме, и он, успокоенный, вернулся к мягким, удовлетворенным поцелуям моего члена. А я продолжил посасывать его пенис… Нет, даже на мгновение, даже в мыслях я не мог себе представить Никиту ни с кем другим. Ведь это предательство — получать удовольствие с посторонним человеком! Это измена всему, что нас связывает, нашей любви, мне! Настоящая измена! Знакомое слово больно кольнуло. Именно это пятьдесят лет назад кричал мне Никита, когда узнал о моих сексуальных приключениях на стороне… Я вздохнул, зашевелился и стал выползать из-под Димона. — Пошли умоемся, — пробормотал я. — Уже стемнело, мне нужно домой. — Останься на ночь, — пробормотал Дима, отводя взгляд. — Я позвоню твоим… Я покачал головой. С учетом того, что произойдет в 4:48 утра, я, конечно, с легкостью мог бы у него остаться, но сегодня что-то душа к этому не лежала…