The Last Of The Real Ones

      В мысли Алана все также неумолимо врывалась реальность происходящего. Казалось, все сорок четыре прожитых года навалились на него, когда мимо его черной «Audi» с включенной красной мигалкой и ревущей сиреной пронеслась машина скорой помощи.       После звонка, принёсшего ужасные известия, он сразу же бросился в гараж, выгнал машину и, даже не закрыв ворота, выехал по адресу, который ему сообщил главный автоинспектор города Вильямсбург. Он остановился за несколько миль от творящегося ужаса, выходя из автомобиля, аккуратно захлопывая дверцу, и стал кое-как передвигать ногами в домашних тапочках. Со всех сторон его обступила ночь — но не та, которая чуть шепчет в листве деревьев, а суетливая, ужасающая. Перед ним раскинулся вид на зажженные фары стоящих на обочине машин, вокруг места происшествия горели аварийные фонари. Разбитый Седан Миранды, вжатый в барьерное ограждение, напоминал обгорелый скелет. Между ними мерцали сирены полицейских машин и скорой помощи, в которую уже погружали его жену, балансирующую на грани жизни и смерти. На дороге валялась куча обломков, разбитого стекла и пассажирское сидение. Пожарные тушили оставшиеся небольшие участки с огнем.       — Миранда! — закричал он, подбегая ближе. — Что с ней?       — Сломаны шейные позвонки. Сэр, ее нужно срочно доставить в больницу. Отойдите.       — Открытый пневмоторакс. Нужно установить плевральный дренаж!       Мужчина бросился на помощь врачу, ловко запрыгивая внутрь машины.       Алану хотелось прервать этот фильм ужасов, который, вероятно, крутился под его закрытыми веками. Но он все не просыпался, а в горло его жены темнокожая женщина-врач уже проталкивала трубку и начинала качать кислород.       — Я ее муж!       — Я понимаю, но сейчас вам лучше отойти.       Санитар не унимался, отталкивая растерянного Алана от машины скорой помощи, пытаясь закрыть дверцу.       — Я могу поехать с ней?!       Врач поправила капельницу и кардиомониторы, а затем крикнула:       — У нас всего пятнадцать минут!       — Скажите, она будет в порядке?!       — Я не могу такого обещать. Но врачи сделают все возможное, если вы сейчас же отойдете и позволите доставить ее в приемное отделение!       Он невольно сделал шаг назад, и мужчина наконец закрыл дверцы, молнией бросаясь к водительскому сидению. Вой сирен не прекращался ни на секунду.       На его лице застыла маска сосредоточенности, когда он заметил, как вторую машину грузили на эвакуатор. Он не знал, кому она принадлежала, но его пробила дрожь от того, насколько она была помята.       — Ужасная авария, — сказал подбегающий к нему мужчина в полицейской форме. Хоть сержант Стивенсон повидал немало аварий, но случившееся потрясло и его.       — Что произошло? — спросил Алан, сморщив нос, его беспокоил какой-то неприятный запах, природу которого он никак не мог определить.       — Сейчас трудно сказать, — Стивенсон старался перекричать звук беспрерывно кричащих сирен, — пока есть предположение, что кто-то не справился с управлением.       Казалось, до Брейкера наконец дошло, что это реальность, а не страшный сон, который ему приснился. И самое страшное было впереди.       Так Алан впервые окунулся в тёмную пропасть жизни.       Когда Рэй вошел в дом, как бы он не был поглощен своими переживаниями, он не мог не почувствовать странности царившей вокруг атмосферы. Он также не сразу учуял неприятный запах перегара и дыма. Отец сидел в кресле, склонив голову, и спал, пока в пепельнице тлела сигара, задымляя все пространство так, что сквозь белый туман и поломанные жалюзи едва пробивался солнечный свет.       — Похоже, твой отец не собирал почту все это время, — сказал входящий следом Кайл, держа пачку писем в руках. — Ох, — он поставил пакет с продуктами и медикаментами для Рэя, морща нос от неприятного запаха.       — Мне кажется, горит что-то помимо сигары, — брюнет, как ищейка, стал вдыхать воздух носом, проходя глубже в дом и понимая, откуда исходит источник; он быстро зашагал в сторону кухни, насколько ему позволяла больная нога и костыль под локтем. Гнев его возрастал.       Глаза моментально защипали от едкого дыма, валившего откуда-то со стороны электрической печки. Разглядеть было невозможно. Он прикрыл нос и рот, откидывая костыль на пол и нащупывая оконную ручку.       — Твою мать! — Кайл закашлялся, лихорадочно пытаясь понять, что делать.       — Помоги выветрить дым. — Брейкер кинул в друга кухонное полотенце.       Кинг активно замахал им с пронзительными криками: «Putain»[1], «Minchia»[2] — и другими восклицаниями в этом же духе, пока Рэй пытался потушить рис на сковороде и не дать огню перекинулся на занавески.       Когда опасность была устранена, Рэй с громким рёвом похромал обратно в гостиную, подхватывая отца за грудки. В нем кипела настойчивая ярость и неотвязная ненависть.       — Просыпайся! — он встряхнул его. — Ты чуть не спалил наш дом! Ты вообще в своем уме? — его коленка заныла от такого напряжения, и он с силой оттолкнул от себя отца. Тот упал мимо кресла прямо на журнальный столик и недовольно замычал.       Злоба замутила ему голову так, что он ни подумать, ни сказать ничего не мог. От пережитого минутами ранее стресса он пошатнулся, выглядя совсем измученным.       — Пиздец! — брюнет нашел опору в виде спинки дивана, пытаясь хоть немного успокоиться. — Принесешь мой костыль?       Это потрясение совсем выбило его из колеи, и он не знал, что должен был делать дальше. Кайл заметил метавшиеся в растерянности глаза друга и сказал:       — Ты можешь снова вернуться к нам? Мама не будет против, ты знаешь.       — Чтобы он все-таки сжег этот дом? — ответил Рэй, забирая костыль из рук Кинга и тут же с диким облегчением опираясь на них. — Я не позволю ему это сделать.       — Прости. Мне жаль, что так вышло, — сказал Кайл с сожалением в голосе, окидывая гостиную с мрачным видом. Меньше всего Рэй хотел сейчас жалости.       — Ты здесь ни при чем, за что ты извиняешься?       — Я останусь и помогу тебе убраться здесь.       Рэй печально вздохнул, смотря на грязный ковер и промокшие пятна на нем. Сейчас ему бы очень хотелось сломать что-то, но на это никаких сил не было. Была лишь страшная досада, когда хуже себя чувствовать уже невозможно. Он ждал увидеть пьяного отца и реальность, как правило, соответствовала ожиданиям.       — Не стоит. Я справлюсь, — сказал он твердо и прямо.       — Рэй… — начал было Кайл, но тот его прервал.       — Кайл, иди домой, ладно? Я позвоню вечером.       Кайл ушел, и Рэй опустился на диван, вытянув больную ногу вперед. У него было такое чувство, словно это не он, а пустая тень села вместо него. Он провел рукой сначала по щетине, а потом по длинным волосам, и тяжело вздохнул. Брейкер не переставал глядеть на отца, который, судя по всему, уже спал в своей неудобной для сна позе. Он лежал одним туловищем на журнальном столике, уткнувшись в стопку непрочитанных газет. Рэй не понимал, почему они до сих пор не отменили подписку. Одна рука мужчины неестественно выгнулась у него за спиной. На столике рядом в стеклянной рамке стояла фотография, где он широко улыбается, а мама сидит рядом. Она крепко обнимала Алана своими выразительными руками, которыми когда-то легко и изящно лепила себе карьеру. Сейчас она порядком изменилась: на бледном лице появились морщины, в каштановых волосах седина, а под теми же мягкими тёмными глазами расползлись мрачные синяки.       Рэй не знал, сколько бы еще так просидел в тишине, осматривая хаос, оставленный отцом после запоя, сколько бы еще всего он успел обдумать, вспомнить и сколько раз поменять решения, если бы Алан не встал, круто повернувшись к нему с глухим стоном, который вырвался откуда-то из глубины. Глаза его метались по сторонам, как у затравленного зверя, который ищет, куда бы скрыться.       — Рэй? — он схватился за голову и сильно зажмурил глаза.       Брюнет с беспристрастным выражением лица смотрел на отца и его мучения: того ломало так, будто все его существо выворачивало наизнанку. Рэй хотел бы не знать его, не пытаться оправдывать за пьянство, за то, что чуть не сжег их дом, и уж тем более прощать за то, что бросил его беспомощного тогда в ангаре, не заботясь, о том жив ли он в последующие недели после боя. Даже после всего этого он оставался его отцом. Алан не всегда был таким. С ним были связаны и хорошие воспоминания: о прогулках на лошадях, об их совместной рыбалке, о том, каким он был добрым и щедрым, когда ему в чем-то везло и о первых тренировках, когда сам Рэй едва доставал руками до груши в спортивном зале. Да. Он готов был простить отцу всё. Но он не мог допустить, чтобы это продолжалось снова и снова.       — Я так подвел тебя, — снова отозвался Алан, острая нота боли прозвучала в его голосе, — черт! — по его щекам катились слезы, чего уж точно Рэй никак не ожидал, потому что отец никогда прежде не позволял себе такую слабину.       «Все дело в алкоголе», — подумал он, продолжая сидеть на диване и пристально смотреть на него без единой эмоции. Застрявший комок в горле мешал ему сказать то, что хотелось.       — Я подвел твою мать, — Алан посмотрел на сына, по его щекам уже вовсю лились слезы, — я подвел вас обоих так сильно.       Эти слова задели что-то глубоко в душе Рэя, однако, когда тот прикрыл глаза и громко заплакал, на него подействовала какая-то сила, куда более мощная, чем самые яркие и искренние слова. Видя такого подавленного отца, Рэй, вероятно, первый раз в жизни действительно понял, что его собственные чувства не всегда самое главное. Он молчаливо ждал, потому что знал, что если заговорит, то его голос надломится. Еще немного и он рисковал утратить то спокойствие духа, без которого было невозможно принимать решения.       — Тебе нужно принять душ.       Рэй встал и, опираясь на костыль, пошел в кухню за мусорными пакетами. Вернувшись, он не застал отца, а ванной уже были слышны звуки льющейся воды. Весь мусор ему собрать не удалось, так как нагибаться слишком низко не позволяло колено, но по крайне мере теперь очертания комнаты напоминали их старую гостиную, а не помойку.       Когда он вымыл посуду и вылил остатки водки в раковину, на кухню вошел отец с полотенцем на шее. Бледный как полотно, уставший — Рэю даже показалось, что он порядком исхудал, грудь его вздымалась, глаза были расширены, щеки пылали.       — Собери оставшийся мусор.       Если ему не удается справиться с собственной жизнью, то убраться в доме он был в состоянии.       — Послушай, сын… Я понимаю, что сейчас… Я… — он гулко сглотнул, Рэй видел, какую борьбу ведет его отец. — Я должен извиниться.       — Мы не будем говорить об этом прямо сейчас. Просто помоги мне навести здесь порядок, — сказал он, отворачиваясь к окну, снимая грязные занавески.       Все время, которое заняла уборка, Рэю с успехом удавалось игнорировать отца. Если тот приходил с мокрой тряпкой в гостиную, чтобы протереть громадный слой пыли, брюнет исчезал в ванной, проверяя, сколько еще стиральная машина будет отстирывать грязные занавески, которые не снимались с пыльного карниза, Бог знает, сколько времени. Рэй даже не был уверен, что помнит их настоящий цвет. Поэтому сильно удивился, когда после стирки они оказались не горчичными, а ярко-жёлтыми.       Рэй почувствовал усталость, когда принялся проверять почту. Среди писем были рекламные брошюры, различные счета за коммунальные услуги, налоги, несколько счетов из больницы и одно без адресата. Рэй первым делом начал распечатывать его, откидывая остальные куда-то в сторону.       В конверте лежали 700$ и больше ничего. Это были те самые позорные деньги, которые получали проигравшие бойцы. Он с силой смял их в руках. Хотелось и вовсе их порвать, но в текущем положении этого делать не стоило.       Он засунул их обратно в конверт, спрятал за музыкальную колонку в своей комнате и набрал полную ванную. Подложив полотенце под голову, он прикрыл глаза, складывая руки на бортики и постукивая по ним пальцами, словно надеясь так обрести мудрость, душевное равновесие и тонкий здравый смысл.       К глубокому сожалению, его разум подкидывал весьма неприятные картины воспоминаний: маму с множеством трубок в теле, лица парней, которые в болевом шоке отключались, когда Рэй ломал им конечности или ребра, яростное лицо Кэлхоуна, размытые силуэты людей и ослепляющий свет прожекторов, который он видел перед тем, как отключиться. Он почувствовал себя мухой, на которую паук накинул первую петлю.       Опомнившись от этой головокружительной борьбы чувств, он заметил, что вода остыла, и сам он начал замерзать. Выдавливая последние капли шампуня на ладонь, он понял, что этого не хватит. Тогда к нему пришла спонтанная идея.       В следующие полчаса он уже сидел на заднем дворе своего соседа Сэма, который держал в своих руках машинку.       — Ты уверен?       — Чёрт, дай сюда! — Рэй выхватил ее из рук парня, подходя к грязному зеркалу, в котором едва было видно отражение. Его длинные пряди стали падать прямо на прогнившие листья, когда он уверенно проводил по волосам машинкой.       Сэм развалился в полуразваленном плетеном кресле, закуривая косяк.       — Здорово тебя Кэлхоун, — парень говорил с тягучим акцентом, характерным для уроженца Канзаса.       — Да уж, — сказал он, устремив взгляд на собственное отражение, и провёл рукой по бритой голове, смахивая маленькие волоски на землю. Его ничуть не задели слова этого парня. То, что он проиграл, не значило, что нельзя будет победить в следующих поединках.       — Ты так долго не появлялся, я уж подумал, ты на тот свет отправился.       Рэй увидел в отражении, как Сэм широко улыбнулся, оголяя свои почерневшие от сигарет зубы и обдолбанные глаза, буравящие что-то впереди него. Брюнет готов был поспорить — это не первый косяк за сегодня. В целом парень выглядел прилично, хоть на нем была одета обтрепанная одежда со значком демобилизованного солдата на груди и множество нелепых татуировок на теле.       — Пока не получу свои деньги, я умирать не собираюсь.       — Чувак, ты же знаешь, сейчас с работой туго.       — Уберешь листву, и я прощу долг.       Рэю все равно мало бы что дали пятьдесят баксов, которые больше месяца назад одолжил Сэм. К тому же, отдавать тот их совсем не спешил, брюнет мог извлечь хоть какую-то выгоду с этого торчка.       — Ладно, — ответил он, а после зашелся в долгом кашле из-за дыма.       Рэй подошел к нему и взял самокрутку из рук, крепко затягиваясь. Наконец-то он почувствовал приятную слабость во всем теле, и его радовало, что причиной этому послужили не обезболивающие таблетки, которые он последние недели пил пачками.       Едва на небе высыпали звезды, Рэй забрался в свою кровать, ощущая каждую неровность и жесткость матраца. Он укрылся своим фланелевым одеялом с головой и учуял запах дешевого порошка с ароматом лаванды, который покупал его отец по акции в супермаркете. Это не шло ни в какое сравнение с мягкой и удобной кроватью в гостевой комнате Кингов, но именно здесь Брейкер почувствовал себя настолько уютно и комфортно, что складывалось ощущение, будто за пределами этой кровати стирались все звуки, запахи и весь мир.

***

      С детства Уилльяма дисциплинировали занятия боевыми искусствами и ежедневные тренировки; бокс научил его, стиснув зубы, двигаться вперед и прилагать все усилия ради цели. В начищенном до блеска спортивном зале дома его семьи он чувствовал себя настоящим; испытывал мощный эмоциональный подъем, когда они с тренером отрабатывали сложные точечные комбинации для предстоящих соревнований. С самого детства бокс был его самой настоящей страстью, он бредил великими чемпионами; будучи семилетним мальчишкой, мог смотреть соревнования по кабельному телевидению с утра до вечера. Только в спорте Лиам видел свою дальнейшую жизнь, именно поэтому он пропустил целый год после окончания старшей школы ради чемпионата штатов.       Лиам всегда чувствовал себя обособленным от внешнего мира. Он никогда и никому не показывал своих чувств, не делился переживаниями, надеждами, планами. Лиам не был всегда один, но он был всегда одинок. Остальные позволяли ему это делать, не пересекая его невидимых границ; среди множества знакомых его круг близких людей ограничивался семьей и девушкой.       Его друг, Адди, оставался таким же закрытым для него; Лиам не мог сказать, что знал его до той степени, что люди открываются друг другу, являясь близкими друзьями. Общаться они начали не так давно, большую роль сыграли теплые отношения между их родителями, их матери были знакомы со времен университета. Оба парня в одиночестве застряли в пластиковом мире, который окружал их на светских вечеринках, в мире лживых улыбок. Это одиночество их и сблизило.       Лиам всегда чувствовал, что внутри него живет совершенно другой человек, которому некомфортно находиться под всеобщим вниманием, которого ужасно утомляют долгие вежливые разговоры. Подростком Лиам очень любил эти вечера, шумные компании, новые знакомства, но постепенно стал понимать, что живет в двух мирах.       Ему было девятнадцать, Адди — двадцать. В ту летнюю ночь встреча самых влиятельных бизнесменов Вирджинии состоялась на крыше «Four Seasons Hotel» в Ричмонде, находящимся во владении династии Паркер. Подписывался миллионный контракт на покупку ценных земель, на которых планировалось отстроить целый торговый комплекс. Лиам редко вдавался в подробности предстоящих встреч. Его родители требовали от него только присутствия.       Он набрался алкоголя так, что едва стоял на ногах, а после долгое время блуждал у барных стоек, вежливо улыбаясь и пьяно качаясь между людьми в вычурных костюмах. Пока не осел на краю огромного бассейна лазурного цвета с роскошным серебряным бордюром, таким же совершенным как люди вокруг. Он развязал свой галстук и раскрыл воротник своей смоляной рубашки. Долгое время Лиам мрачно смотрел на переливающееся дно. Мощный нырок в мелком месте бассейна положил бы конец всему этому. Мысли путались, их почти целиком занимала усталость от происходящего.       — Эй, — позвал его глубокий мужской голос, — с тобой всё в порядке?       — Меня сейчас стошнит прямо туда, — ответил тогда Лиам.       — Хочешь, чтобы я вызвал тебе такси?       — Нет, — он медленно покачал головой, все еще не глядя на собеседника. Признаться, он боялся, что одно неверное движение окончательно собьет его равновесие. — Еще не время уезжать, — постарался он сказать членораздельно, но скорее всего в его голове это звучало лучше, чем было на самом деле.       — Паршивое настроение?       — Что-то вроде того.       — Сколько сегодня ты выпил? — Харт тогда присоединился к нему, скинув свои лаковые ботинки, небрежно закатил идеально отглаженные брюки, и сел рядом на бордюр. Они были представлены друг другу, но никогда не говорили больше пары минут.       — Зачем тебе? — непонимающе спросил он, сбитый с толку таким простым вопросом.       — Чтобы понять тебя, мне нужно дойти до твоего состояния.       До конца вечера Лиам находился в обществе Аддисона; они долго разговаривали о мире, много смеялись, вспоминая различные истории. Лиам не рассказывал много о себе, а Харт не задавал вопросов. Эта дружба еще более укрепилась за время, которое они вместе провели на следующих вечерах, устроенных в честь заключенных контрактов или дней рождения знакомых их родителей. Он понимал свою дружбу с Адди — он олицетворял собой качества, которых ему не хватало, которые, в этом было трудно признаться, восхищали его; Харт всегда рвался помочь другим людям, так же как он сделал тогда у бассейна, помогая Лиаму справиться с алкогольным отравлением. Он знал, что с этой дружбой пришли и определенные вещи, как терпимое отношение Харта к проблемным взаимоотношениям между Лиамом и доверием к людям. Но Адди не всегда мог понять его, и Лиам это ясно осознавал. В любом случае они здорово проводили время вместе: играли в гольф, плавали в бассейне и, в конце концов, Лиаму было кому пожаловаться на плохой день или быть уверенным, что после очередной вечеринки в случае перебора с алкоголем ему было на кого положиться.       Перебирая в руках ключи от машины, Лиам не спеша вывернул из-за угла здания колледжа, и, приблизившись к входным дверям, заметил человека, столкнуться с которым он не был готов.       Каждый раз, видя Рэя на своем пути, внутри него всё кричало, что он должен подавить дерзкий взгляд карих глаз и кривоватую улыбку, сквозящую сарказмом и вызовом. При каждой их случайной встрече 70% времени Лиам злился, а 30% — старался держать себя в руках. Лиам всегда был на стороне своей семьи, какими бы не были отношения внутри нее, с какими бы проблемами он не боролся за закрытыми дверями.       После боя между ними ничего не изменилось. Это стало очевидным, когда Рэй, сделав затяжку, повернулся навстречу входящим в корпус. Увидев Лиама, брюнет густо выпустил дым изо рта, направляя свой взгляд прямо в его глаза. Он тут же выбросил сигарету, сжал свой костыль и уверенно направился прямо к нему, прихрамывая на левую ногу. От неожиданности Лиам притормозил.       — Бодро выглядишь, — сказал Лиам, когда расстояние между ними стало меньше двух метров; его глаза тут же метнулись к поврежденной ноге Рэя.       Черные глаза и худое лицо глядели на него раздраженно, но весьма обычно; в этой другой версии Рэя все еще горела искра. Лиам не представлял, о чем они могут говорить, чего ему ждать от брюнета. Прошло почти пять недель после боя. Лиам воспользовался своим шансом и наконец-то подрался с ним на его же поле битвы. Конечно, он и не ожидал того, что Рэй будет к нему относиться как-то иначе. Но Лиам ждал его смирение, ждал, что он отпустит ситуацию, что он примет своё поражение.       — До полного восстановления понадобится еще какое-то время, — подал голос брюнет. Лиам позволил себе отвлечься на тени на руках Рэя, на пожелтевшие синяки и разодранную кожу на костяшках, покрывшуюся грубыми корками. — Но будь уверен, мои травмы не помешают мне снова выйти на ринг.       — Я и не думал, что ты способен бросить бои.       — Для следующего раза тебе тоже стоит подготовиться.       — Какого следующего раза? — переспросил Лиам, хмурясь и прищуривая глаза.       — Потому что я требую реванш, — на лице Рэя появилась едва заметная полуулыбка, взгляд Лиама неосознанно метнулся к его пальцам, которые крепче сжали костыль. Он изобразил на лице сочувствие, хотя цинизм на нем читался гораздо ярче.       — С чего ты решил, что я стану еще раз драться с тобой? Мы уже все решили, тебе так не кажется?       — У меня хотя бы хватает смелости сказать об этом тебе в глаза. Ты, должно быть, и вправду идиот, если подумал, что я соглашусь с таким исходом.       Он смотрел на него пустыми глазами и молчал, хотя внутри всё кипело от раздражения. Ответный смелый взгляд Рэя обжигал словно пощечина. Неплохо было бы окрасить каменную плитку брызгами его крови, выбить из него все язвительность и сарказм. Однажды Лиам уже не сдержался. Помнилось, в тот день у него было особенно паршивое настроение, голова кружилась от избытка адреналина, в ушах стоял шум, как от крыльев мечущейся в панике птицы. До сих пор Лиам ощущал, как липкая кровь засыхала на его руках и лице.       — Ты так всем, кому удалось победить тебя, бросаешь новый вызов? — он усмехнулся.       Рэй проигнорировал его слова, продолжая так же уверенно смотреть на него. Его взрывной темперамент дремал, как медведь в спячке.       Он возненавидел подпольные бои без правил, их прогнивающую систему. В этих боях не было ни капли спорта и даже азарта. Возможно, он не понимал этого, ведь ему не приходилось драться за деньги. Их у него было и так предостаточно. Даже если бы он не отказался еще раз проехаться по лицу Брейкера, он не стал бы делать этого.       В заднем кармане джинсов Лиама вибрировал телефон, это его отрезвило.       — Нет. Боя не будет, — сказал он, поспешно сбрасывая вызов.       — Почему ты отказываешься? — на лице брюнета застыло оценивающее выражение.       — Если ты сам не в силах понять, то вряд ли я смогу тебе чем-то помочь, — сказал Лиам в своей привычной манере, пытаясь при этом избегать излишнего высокомерия в тоне.       Его слова Рэю явно не понравились, он не был намерен сдаваться и уступать. Лиам смерил его хмурым взглядом и, не дожидаясь ответа, сорвался в сторону колледжа, грубо задевая Рэя плечом. Потому что тот не умел проигрывать.

***

      Алан сидел на диване, разложив перед собой несколько газет. Он поднял тяжелые глаза только тогда, когда сын подошел ближе, садясь напротив, сверля его своим решительным взглядом. Лицо мужчины было тёмным, худым; глаза — неясными и усталыми. Рэй откинулся на спинку кресла. Оба молчали.       Отец всегда приучал Рэя к хладнокровию, ведь это помогало побеждать и не задумываться о последствиях. Поэтому он часто не придавал значения многим важным проблемам. Он так злился на отца каждый раз, когда тот прикладывался к бутылке, что даже не хотел смотреть в его сторону и чаще всего просто сбегал из дома, скитаясь по хостелам или домам знакомых. Он дожидался дня, когда отец прекращал пить и клялся, что это был последний раз, что такое больше не повторится. Рэй каждый раз верил. Но не сейчас. Ему надоело сохранять в себе это жалкое состояние покорности и фатализма. Брейкер твердо пришел к решению, что так больше продолжаться не может, ему нужно брать ситуацию полностью в свои руки.       — Если ты не намерен что-либо исправить, то лучше скажи об этом прямо сейчас, — начал он, нервно кусая губы.       Алан уставился на него и ничего не говорил, дожидаясь того, что дальше скажет его сын.       — Ты болен.       Мужчина скрестил руки и опустил голову, кивая ею в согласии. Рэю показалось, что он буквально услышал, как скрипнули его зубы.       — Нужно обратиться в клинику, посещать встречи анонимных алкоголиков или что еще делают в таких случаях.       Тот ответил не сразу.       — Я снова устроюсь на работу, — медленно проговорил он, будто взвешивая каждое слово.       — Нет, сначала ты должен вылечиться.       — У нас нет на это денег. — Алан отрицательно замотал головой, протестуя.       — Я организую еще один бой, — ответил Рэй твёрдо, с тем самообладанием, какое ему было свойственно в решительные минуты.       Он опустил голову, стараясь не смотреть в глаза отцу. Из-под опущенных век, сквозь темные ресницы он видел выражение его лица и то, как тот замер, становясь не подвижнее статуи.       — Послушай, Рэй, — начал он, — думаю, пора прекращать. — Отец напряженно вздохнул. — Ты еще даже не восстановился после последнего боя. Наверное, это было знаком для всех нас. Ты слишком молод…       — Нет, это ты меня послушай, папа, — Рэй дернулся, будто к его нервам притронулись раскаленным железом, встал и начал, прихрамывая, ходить по комнате, — в прошлый раз я не был готов.       Алан смотрел на сына в замешательстве, будто пытаясь понять, о чем он говорил.       — Не говори, что ты хочешь…       Рэй остановился и поднял глаза.       — Да, я вызвал Кэлхоуна на ответный бой, — он говорил решительно, словно стараясь донести то, что он совершенно серьезен, и не намерен отступать от своей идеи. Даже если выглядел немного безумным в этот момент.       — Ты сошел с ума, — наконец сказал отец, снова возвращаясь к газетам с объявлениями. — Я не буду участвовать в этом.       — Я не прошу тебя помогать мне.       — Не делай этого, — сказал он и черканул что-то маркером, — просто прими поражение и живи дальше.       Еще две бессонные ночи до этого взвинтили Рэя. Он ворочался в своей кровати, пока вереницы мыслей с бешеной скоростью мелькали у него в голове. И такое безразличие отца совершенно натянуло его и без того напряженные нервы.       — То есть сдаться, как ты?       — Я боролся с ними и сделал всё, что было в моих силах, — у мужчины было приторно спокойное выражение лица; в нем не было ничего такого, чтобы хоть каплю внушало оптимизм. — Ты тоже.       — Ты ничего не сделал, — угрюмо сказал Рэй, складывая руки на груди, — ты просто сдался.       — Я никогда бы не сдался! — он отшвырнул от себя газету, и она упала на пол вместе с маркером. — Это попросила твоя мать!       Рэй замер, а затем внезапно вспылил:       — Что ты несешь?       — Она просила прекратить все это! — Такой резкий тон мог быть у Алана, только если он был уверен в том, что говорит. Тем не менее, Рэй был непоколебим.       — Она сама говорила, что это вина Кэлхоуна! Ты врешь! — отрывисто произнес брюнет. —Хочешь таким образом отговорить меня от боев?       — Рэй, я говорю чистую правду.       — Нет. Нет… мама бы никогда не сдалась. Она сильнее нас всех.       Алан неподвижно глядел на него, дожидаясь, пока сын справится с дрожью.       — Она просто устала. Она хочет отпустить эту ситуацию.       — Ты лжешь. — Рэй взял свой костыль и метнулся в сторону коридора. Он стремительно шел на поправку, ночами уже не заходился в стоне, когда внезапная судорога сводила мышцы от боли, но обойтись без тяжелого костыля пока не мог. Сорвав куртку с крючка, он надел ее, а потом по привычке провел рукой по голове без волос.       Алан вышел следом за ним.       — Рэй, ты должен выслушать меня.       — Я поеду к ней, — сказал он, завязывая шарф на шее.       — Этим ты ничего не исправишь. Она лишь повторит мои слова.       Рэй остановился в дверях — неподвижно, спрятав подбородок в шарфе. Отец больше не сказал ни слова, только смотрел на него своим трагическим взглядом. Дрожа от обиды, Рэй вышел, напоследок громко хлопнув дверью.       В светлых коридорах больницы было пусто, мимо него прошли лишь несколько сестер с табелями в руках. Но пациентов в этой части клиники было полно, он осознавал это каждый раз, прислушиваясь к доносящимся звукам из-за закрытых дверей. До блеска отполированный пол все равно был в потертостях и царапинах, оставленных колясками и больничными каталками. С некоторого времени Рэй ненавидел больницы, этот запах стерильности и чистоты, равномерное гудение аппаратов и яркий свет прикроватных ламп.       В будни здесь постоянно метались медсестры, пробегая глазами компьютерные распечатки с записями физиологических показателей больных, ходили врачи в белых халатах и шапочках, проверяя своих подопечных дважды в неделю. У регистрационной стойки всегда были люди, обеспокоенно переговаривавшиеся между собой. Казалось, больница жила собственной жизнью, отличающейся от внешнего мира своей чистотой и строгим порядком.       Рэю пришлось немного подождать, так как мама спала после тяжелых упражнений и медсестры рекомендовали не тревожить ее. Он сидел в зале ожидания, где повсюду были расставлены удобные кресла и диванчики, рядом лежали свежие журналы на разные тематики от садоводства до моды. Брюнет помассировал виски, от разговора с отцом у него разболелась голова.       В холле находились только он и пожилой мужчина с короткими седыми волосами. Брейкер взглянул на большие круглые часы на стене, которые показывали 16:40. Это означало, что время посещений скоро закончится.       Рэй тихо прикрыл дверь и медленно зашел в палату, он поставил костыль у кровати дремлющей матери. Нога болела, а в желудке неприятно заныло. Все те годы, что он просидел на этом злосчастном стуле у кровати неподвижно лежавшей мамы, разом промелькнули у него перед глазами.       Он понимал, что это было невыносимо мукой для нее — жить в больнице. Но другого выбора у них не было. Здесь за ней ухаживали должным образом, поддерживали работу ее мышц и контролировали подачу нужных медикаментов в организм. Бывшие коллеги часто навещали её, когда у них находилась свободная минутка между операциями. Рэй знал, что этого было недостаточно, чтобы чувствовать себя в порядке, но его мать была сильнее, чем многие думали. Когда её подруги не могли сдержать слёз из-за того, как несправедливо с ней поступила судьба, она успокаивала их; когда муж и сын уговаривали ее вернуться домой, она категорично отказывалась, не желая становиться обузой для самых близких людей.       В её палате было все необходимое оборудование, которое постоянно считывало пульс и давление; у окна стояла дополнительная рабочая станция, где сестры делали пометки, заполняя медицинские формы.       Когда Рэй посмотрел на нее, его сердце заныло тревожно и болезненно, накатила ещё незабытая обида на отца, на самого себя. Рэй протянул руку и нежно коснулся пальцами тыльной стороны руки мамы, аккуратно, чтобы не задеть прибор, записывающий пульс. Её веки затрепетали, а в следующее мгновение она открыла глаза. Потребовалось еще немного времени, чтобы Миранда ясным взглядом посмотрела на своего сына.       — Сынок… Что с тобой произошло? Тебя… Тебя избили?       Рэй видел, как в испуге расширились её глаза, дыхание стало более глубоким. Хоть и большинство мелких ран бесследно исчезли с его тела, ужасные синяки на лице и руках не спрячешь. Рэй не хотел пугать маму, отрицательно влияя на её самочувствие, но еще хоть день прикидываться, что всё в порядке — было мукой.       — Ш-ш-ш, — почти шепотом произнес он, обхватывая её холодные пальцы. — Ничего серьезного. Пожалуйста, не переживай.       — Как это случилось, дорогой? — в её голосе слышался надрыв. — Когда?       — Несколько недель назад. Это был бой.       — Почему ты не сказал мне?       Мама не чувствовала его прикосновений, от этого было еще больнее. Его глаза защипало, и он стиснул челюсти. Больше всего в жизни ему не хотелось говорить матери, как именно он зарабатывал деньги.       Рэй быстро потёр глаза, чтобы избавиться от растущей в них влаги; вены на шее вздулись от его усилий сдержать себя.       — Это был незаконный бой, — Рэй посмотрел на свои руки и сказал, — без правил. — Было намного сложнее, чем он мог себе представить — каждое слово давалось с трудом. Одна слеза все-таки вырвалась наружу, скатившись к губам; он быстро её смахнул и отвернулся в сторону, смотреть на мать было невыносимо.       — Ч-то? Ты же говорил, что у тебя всё в порядке с тренировками…       — Я не хотел тебя расстраивать. Не хотел, чтобы ты волновалась за меня.       Взгляд её бегал, изучая каждую мысль и каждую эмоцию, проскальзывающую на его лице. Рэй уже не пытался контролировать себя. Душевная боль, которая наконец вырвалась наружу, была сильнее, чем от любого удара на ринге.       Тихий плач пробился сквозь оцепенение.       — Но зачем ты ввязался в это? А отец? Куда он смотрел?       — Он обо всем знал.       — Ох, сынок. — Женщина прикрыла веки и громко дышала через нос, словно пытаясь успокоиться, прежде чем снова заговорить. — Но… зачем?       — Я пошел на это ради тебя. — Рэй наклонился к ней ближе и осторожно вытер ладонью влажные дорожки, которые бежали по её щекам. — И даже если бы я хотел всё исправить, я бы всё равно сделал это. Потому что ты важнее всего.       — Боже… — громче всхлипнула Миранда, её губы дрожали. — Я не могу поверить.       — Другого способа достать такие деньги не было. — Он невесомо коснулся её щеки, заставляя посмотреть на себя. Иногда ему приходилось принимать решения сквозь гордость и амбиции, чувствовать себя разбитым и опустошенным, но поступать так, как требовалось. Рэй давно свыкся с этой частью его жизни. Но не его мать. — Прости меня.       — Как долго это продолжалось? Сколько времени вы скрывали это от меня?       — С самого начала, — честно ответил Рэй, ему больше ничего не оставалось. Он видел в её красивых глазах боль, горечь, разочарование, досаду, страх, тоску, что-то очень-очень болезненное.       — Боже, — снова повторила она. — Я должна поговорить с твоим отцом. Я хочу, чтобы он пришел сюда, — её громкие всхлипы прекратились, но плакать она не перестала. — И не хочу, чтобы ты убивал себя, занимаясь ужасными вещами. Намеренно подвергая себя ужасным последствиям. Я не вынесу, если мой единственный сын останется инвалидом, лежащим в больничной койке без единого прогресса. Я не хочу, чтобы ты повторил моей судьбы. Не хочу…       — Пожалуйста, мама, не говори так.       Он грубо провел тыльной стороной руки по своим глазам, которые уже, должно быть, налились кровью. Он не был железным человеком. Рэй ощутил, как в нём волной всколыхнулись гнев и отчаяние. Он не мог пообещать маме, что никогда больше не будет участвовать в боях без правил. Он не мог сказать ей, что на самом деле дрался с сыном Кэлхоунов ради неё. Рэй осознал, что отец не врал ему, когда говорил, что его мать устала от всего.       В дверь постучались, в палату вошла одна из дежурных медсестер, она сообщила, что время посещения закончилось и пациентке Миранде Брейкер нужно отправляться на процедуры. Рэй встретился взглядом с матерью. Внутри у него все было пусто; словно мощный удар волны, на мгновение оглушил его, на секунду лишив всех чувств.       — Я люблю тебя, — прошептал он, но мать уже отвела от него взгляд к окну, горько плача.       Рэй понимал, что у неё осталось много вопросов без ответов, но он также ясно осознавал, что ей нужно было время. И он был готов ждать.