Лакуна

В один пасмурный и дождливый вечер стемнело удивительно рано. Весь учебный день наблюдать меняющуюся погоду из окон сонных аудиторий было не так уж и плохо, а после занятий быстрая перебежка до общежития под колючей моросью подействовала как ободряющее средство или разминка. Во всяком случае, жаловаться не приходилось, и забытый зонт не стал проблемой века. Когда мы вернулись, свет с улицы уже вовсю хозяйничал в комнате. К слову, иногда я жалел, что не обращал внимания на такие простые вещи, как переходы яркости в абсолютной темноте. Во мне не наблюдалось талантов фотографа или художника, чтобы сочувствовать каждой мелочи. Проще говоря, пласт тонкости моей душевной организации измерялся в километрах. Некоторые в окружении шутили, что я толстокожий и не замечаю важных вещей. По всей видимости, они были правы. Вечерами перед сессией по всему корпусу, как правило, расстилалось затишье. Некоторые, конечно, балагурили, запираясь компаниями большими, чем дозволяли параметры комнат, но умудрялись не попадаться и не мешать остальным. Что-то вроде студенческой солидарности, верилось в которую с трудом. Тем не менее. Тогда же тишина висела глухая и кутающая любые звуки, словно детскую погремушку вдруг обернули махровым полотенцем. Кровь ощутимо билась в висках. Я испытывал какую-то неодолимую тоску и немного тревожился. Вряд ли бы я провалил хоть какой-то из экзаменов: с науками и памятью проблем не имел никогда. Объяснить я этого не мог и, опустившись на стул, растерянным взглядом искал причину. Причина могла лежать слоями пыли на полках или частично скрываться в швах потолка, откуда иногда выползали насекомые. Сосед по комнате, кинув рюкзак, увешанный цветными значками, мельком взглянул на меня и тоже замер. Мы не обменялись репликами, но бессловесный диалог явно вышел на ура. Вроде: "Что с тобой?". "Каким ещё мной?". Но я не осознавал происходящего. Причин застревать не было, просто что-то не так и не то. Как кость в глотке или растущий зуб мудрости. Пожав плечами, я плюхнулся на стул, демонстративно подгребая ненужные учебники. Он, кажется, не собирался готовиться, плюнув на всё с высокой колокольни. Покачав головой, взобрался на верхнюю койку и молчал так долго, что я успел прочесть конспект четыре с половиной раза. Мы не проводили деятельное время вместе, чтобы у меня появился резон интересоваться жизнью случайного студента с другого курса. Честно, я не помнил, когда его подселили. И то, что мы оказались в одной бетонной коробке - ничего не значило. А потом он, лёжа на животе и обнимая подушку, чуть подвинулся к краю и внимательно посмотрел в мою сторону, похожий на сиротливого котёнка, собственными лапками закатившего клубок в горящий камин. Котёнка, чудом не ринувшегося следом, но ещё не обжегшегося. — Скажи, а ты можешь представить, что однажды уйдёшь насовсем? Не сразу поняв, что он обращается ко мне и ожидает ответа, я лениво обернулся и заметил, каким пронзительно чувственным было его обычно непроницаемое лицо. Как будто он долго скрывал что-то такое, о чём нельзя говорить вслух. — С чего ты вдруг? Куда я денусь? Когда окончу учёбу, конечно, уйду. Работать, например. Глупый вопрос. Ты тоже, наверное, не задержишься здесь. Впрочем, я догадывался, что мы не об этом. И он подозрительно прищурился, зная, что я уловил посыл правильно. — Так всегда. У всех. Никто не представляет. Эта тема давно не запретная, знаешь ли, — он как-то по-ребячески поморщил нос. — Но мало кому нравится упоминать о ней. — Смерть - это унылый факт и неизбежность. Говорить о ней ежедневно так же глупо, как и о рождении, — прискорбно заметил я и, ногтями постучав по подлокотнику, претенциозно добавил: — Билет в один конец. — И ты думаешь, разумеется, что нас там ничего не ждёт? Сколько бы я ни представлял, что там - где-то в избранной холодной вечности, получалось худо. Но блажь или мучения в каком-либо виде прочно ставились под сомнение. Без тела не может быть боли, и это чертовски верно. — Послушай-ка сюда, — я отчего-то раздражался, но гримаска, которую мне любезно состроили, невольно вызвала смешок, и я расслабился. — Никто не знает, каково там. Никто не возвращался. По крайней мере, при памяти. А в вопросах реинкарнации, извини, я не компетентен. Упрямый он, но спорить не стал. Хотя, за эти полгода я и не узнал его толком и, может быть, общайся мы чуть дольше и больше, я бы предугадал, что на мой цинизм он ответит разочарованием человека, выучившегося не одну тысячу раз. Иногда он казался таким. Слишком старым для своих двадцати, но не высокомерным. Его голос в тот вечер звучал иначе, я бы сказал - искренне. — Я не верю билетам в один конец, потому что конца не бывает. Всё это начало. Мы всегда куда-нибудь возвращаемся и делаем новый виток вверх по спирали, — он осёкся, потупив взгляд, задержал дыхание и сглотнул, как будто очень волнуясь. — И мы с тобой наверняка уже встречались. Многие из нас виделись когда-то прежде. — Я не сторонник такой... — заикнулся я. Тут он резко спустился и положил ладонь на мою макушку, взъерошил волосы. До меня донёсся запах сладковатого парфюма, запах ветреной юности, испарившейся вместе с утренней росой. Его лицо приблизилось, и я мог выдохнуть возмущение ему в губы, но смолчал. Вздрогнув, я не убрал его руки, не собирался ругаться или спрашивать, зачем это прикосновение и порыв. Обычный дружеский жест, который перестал казаться мне таковым. Мне открылось то, что я не помнил те месяцы, которые мы провели бок о бок. Я не знал тепла его рук, не знал, чем он дышит и какую музыку слушает. Но запоздало ощутил потребность в его присутствии. Я понял, что скучал бы по цвету летнего неба, если бы оно навсегда стало беззвёздным, непроглядно чёрным. Но ни за что не соскучился бы по нему, зная, что с рассветом всё встанет на свои места. — Пообещай мне кое-что, — он наклонился ко мне, шепча на ухо, и я не посмел шевельнуться, завороженный неожиданной глубиной обращения. Духота. Меня окатило жаждой почти интимной, жаждой разузнать его и притронуться. — Когда-нибудь потом ты найдёшь меня снова. — О чём ты? — выдавил я, и он отступил, не желая продолжать разговор. Тоска обрела ясность. Я мучился в стремлении найти настоящего друга, изнывал в надежде быть понятым. А он, в отличие от остальных, даже не требовал называть себя по имени. Я отреагировал максимально глупо. Никак. Избавившись от оторопи, вдогонку пожелал ему доброй ночи и задумчиво вернулся к учёбе. Разумеется, больше в меня не влезло ни строчки, занятия ушли на второй, третий и любой другой планы. Ещё полночи мы слушали дыхание друг друга, и я грыз губы, слушая, как щёлкает кнопка его плеера, злился на беспомощность и безысходность ситуации. На её корявость, нелепость и неуместно проклюнувшиеся внутри себя чувства. До боли мало сантиметров, но их невозможно было преодолеть. Мне крайне мешала моя уверенность, что мы недостаточно знаем друг о друге. В то время как он, вероятно, знал обо мне всё. Просто находясь рядом. В нём было что-то мистическое и недопустимо прекрасное, но я понятия не имел, как расспросить подробнее. И, главное, какими правами я располагал, чтобы требовать сверх меры?... Кажется, я рассказывал ему многое. И о том, как у меня не ладится личное, и о том, какими проблемами я загружен. Ссыпал их ему с лютой щедростью, тащил тоннами, получая взамен ни много ни мало - интерес. Последние несколько недель я держался за юбку самой Фортуны: обрадованно сообщил, что наконец-то получилось закадрить хорошенькую девчонку, что не один преподаватель пообещал мне отличные баллы за экзамены и многое другое, бахвалился, как сумасшедший. Выступая непосредственным (и надёжным) слушателем, он соглашался с моим положением, делил его со мной и подавался навстречу. Я же отвергал его, пиная, как футбольный мячик. Чрезвычайная доверчивость и теплота, что он проявлял, вызывали во мне отвращение, поскольку я ни разу не из тех, кто бы засматривался на мальчиков. Так я думал. О да, я был одухотворён. И потому раздражался на его грусть, срывался на его неосторожность и рассеянность. Я купался в бесцветных лучах славы, пока мой щупленький "сосед по комнате" впитывал любое из моих настроений и медленно загнивал, не имея поддержки. Я не дружил не потому, что мы были разными или с ним мало кто общался. Причиной моей эмоциональной тупости становилось внутреннее несовершенство. Он был единственным, кто знал об этом и готов был мириться, без зазрения совести он делился со мной последним, шёл на уступки и частенько посмеивался над моими своеобразными шутками. Он ценил мой юмор, мысли, взгляды. Не из вежливости. Я принимал его доброту за должное и полагал, что не наступит дня, когда бы мне пришлось жалеть о том, что не возвращаю полученного сполна. Когда мы в тот раз шли под дождём, я всё хотел сказать ему, что с той девушкой покончено, но решил, что предстану неудачником и нытиком. К тому же, не хотелось лишний раз ворошить недавнее прошлое, разукрашенное столь насыщенно. Каким бы дураком я выглядел, раздувшись от важности, возымев отношения на целых полторы недели! Я промолчал всего об одной детали, и она разорвала весь механизм.

***

...На следующее утро будильник почему-то не сработал, и первую из консультаций я благополучно проспал. Не намного, но достаточно для того, чтобы задуматься, там ли я, где мне хотелось бы быть. Посетило ощущение скованности суставов, ощущение тесноты, скверной сырости, удушливости. Я проснулся в прохладной комнате, озябшим, разбитым и совершенно одиноким. Завтракал наедине с продолжавшимся дождём и полупустой банкой кофе на столе, сброшенными на пол учебниками. Я был набит ватой, и теперь она лезла отовсюду, свисала комками. Белыми, как его смятая постель. У засыхающей лужицы на полу остался валяться телефон. Наколка тамошней новости, в которую отчаянно не верилось, вынудила меня разбить экран. Вероятно, я не захочу себе новый. Или не скоро. В дверь стучали, мне пытались звонить, но я не отвечал, не мог справиться с дрожью, онемел. Я лежал на его кровати и, глядя в потолок, обнимал подушку - всё, что от него осталось вместе с крохотной припиской на четвертинке листка в клетку:

"Сегодня я покупаю билет".

И много свободного места вокруг мелкого нервного почерка, а я... не помещался в нём. Ни на листке, ни в связках летящих книзу букв. Я опустел, не обладая смелостью закончить и не имея сил начать. В одном он был прав. Я снова пытался найти его. В каждом, кто когда-нибудь появлялся в моей жизни. Но так и не нашёл.