Взмах крыла

Школьные коридоры пустовали. Шаги Ганса создавали жутковатое эхо, отскакивавшее, как брошенный в стену горох, от холодного бетона. До звонка оставались считанные минуты. А он сначала досеменил до гардероба, после — застыл у большого новенького зеркала, которое, по всей видимости, повесили в его недолгое отсутствие. Парень медлил с большим удовольствием — внимательно рассматривал своё круглое и конопатое лицо, шрам, пересекавший румяную щеку, почёсывал стриженую под ежа рыжую болванку и, лишь застегнув пуговку на воротнике любимой рубахи, пестрившей аквамарином, направился в сторону кабинета. Ганс подходил к двери походкой, которую люди привыкли называть «вразвалочку». Он просто знал: ему некуда и незачем спешить. Опоздание на урок не преступление. В кабинете, впрочем, как и обычно царил полнейший хаос. Все до того были заняты своими делами, что появление главного объекта многолетних насмешек заметили единицы. Гансу не хотелось ни смеяться, ни морщиться: он ничего не испытывал при виде своих одноклассников. Эта встреча не была для него причиной страха или, напротив, сокровенным желанием. Единственная заповедь, какой он держался: не будоражь собачью свору лишний раз. — Хей, Задохлик, — донеслось с первой парты. То была персона с лицом, напоминавшим мышиную морду, и голосом, режущим слух высокой нотой, — тебя пересадили. Ты теперь за последней сидишь, во-он там. Внезапное заявление вроде бы и огорошило Ганса — он потёр кончиками пальцев висок, но в остальном не подал виду. Его серые и щурые глаза вяло пробежались по ряду, пока взгляд не застыл на воркующей парочке, занявшей парту, которую парень делил сам с собой на протяжение всего прошлого года. Теперь законное место занимал Томас — любимчик учителей и по совместительству главная сплетница класса — и девушка, чьё лицо не было знакомо Гансу. «Новенькая», — с полнейшим равнодушием констатировал он, уже обживая новое место и в каком-то смысле ещё тоскуя по старому. — «А всё-таки обидно. Немного, совсем немного». Преподаватель не появлялся. Обстановка, воцарившаяся в помещении, выкрашенном под манер больничной палаты, страшно угнетала Ганса. И воздух казался каким-то тяжёлым. Ему оставалось только смотреть в окно, за которым пейзажи тоже не могли порадовать красочностью. Однотонно, бело, морозно и ветрено — зима. И обледенелые верхушки деревьев, гнущиеся под напором беспощадной вьюги. «Скука. Скорей бы домой», — голова Ганса наполнялась, как чаша до края водой, этой неприятной мыслью. И на полях черновика вырисовывались разного рода угольники и многогранники, и каждая минута становилась длиннее, длиннее, тянулась, как две или три, или, быть может, четыре. Но в своей тоске он был не одинок. Соседка Томаса старалась изо всех сил показаться заинтересованной. Её тонкие губы искажались в такой дружелюбной улыбке, как если бы каждое слово, сказанное парнем, было подарком, хоть это даже близко не являлось правдой. Широко раскрытые карие глаза смотрели будто сквозь Тома, напоминая собой атрибут скорее куклы, нежели старшеклассницы. «Да, да, да. Аж душу захватывает... Какой же Том зануда, всё-таки». — ..Во-от. А ещё я на днях... Ты слушаешь меня, Летта? Нет? Я могу и замолчать, если хочешь, — он с видом глубоко обиженного человека смахнул с глаза осточертевшую чёлку. — Нет-нет, что ты, Том. Продолжай. Мне правда очень интересно, — девушка страшно лукавила. Кем бы Том не был, она не могла обо всём сказать ему в лицо: обидится ведь. А что может быть хуже чужой обиды? Рано или поздно класс всё-таки навестил учитель — человек полный, с головой, блестевшей от лысины и пиджаком, который чуть ли не трещал по шву. Мужчина как бы виновато поздоровался со своими учениками, чего редко можно было дождаться от остального персонала. После пары нелёгких шагов он громко уселся в учительское кресло и тут же взялся за ручку. — ..Шнайдер? Хм. Ганса снова нет в школе? «Тц, я вроде не маленький, а меня всё так же не видно», — подумывал Ганс, уже давно конспектируя материал, в отличие от одноклассников-зевак, многие из которых никак не отреагировали на появление учителя. Лицо парня походило на фарфоровую маску — холодную, неподвижную, неживую. Под бесконечные шорохи, вздохи и замечания урок пролетел гораздо быстрее, чем ожидание его начала. И следующей была встреча с кабинетом математики. В просторный класс, отличавшийся от предыдущего только особенно спёртым воздухом, Ганс пришёл последним. Около его парты уже крутилась компания, успевшая сформироваться за ту пару недель, что он успел проваляться в кровати с температурой, кашлем и насморком. Девушки громко болтали о всяком, противно хихикали, отчего некоторые особо раздражительные поворачивались и прожигали их взглядом. Но люди собирались не вокруг какой-нибудь бледной поганки, а возле капитана женской волейбольной команды, поэтому никто не возмущался. О, Брижит была грозой класса! К слову, не первой красавицей. Волосы у неё были русые, жидкие, всегда собирались в косичку с пышной вырвиглазной резинкой. Лоб такой высокий, что на нём можно было уместить какой-нибудь роман. Глаза — цвета болотной тины, и нос — ровный и острый, будто бы птичий клюв. В классе все её побаивались из-за вспыльчивого нрава и одновременно уважали за то, что она умела взять быка за рога, при этом сохраняя природную грацию. Ганс называл её «любительницей жёлтых жилетов и розовых гольфов», что для Брижит являлось настоящим комплиментом. Хотя они слегка недолюбливали друг друга. Не сказать, чтобы совсем конфликтовали, но кошка между ними пробежалась ещё с того дня, когда они впервые смогли называться товарищами по классу. При всём своём обаянии новенькая как-то терялась на фоне уверенной подруги. И вроде бы одета с иголочки: дорогой чёрный жакет, блуза цвета фиалки, замшевые сапожки с золотистой пряжкой. И лицо у неё было как-то посимпатичнее, помягче в углах. А волосы густые, шелковистые — пепельный блонд — и собраны в два аккуратных хвостика на затылке. Но дело тут было, верно, не во внешности, далеко не в ней. Рядом стояли ещё две особы, и сказать про одну значило сказать про обеих. Они косили друг под друга и внешне мало чем отличались. Носили тёмные платья, завивали по утрам волосы и обязательно держались под ручки. Но только у одной — у Лис — были ровные белые зубы, другая же — Энн — стыдилась неправильного прикуса, да и вообще улыбалась гораздо реже. Девушки были одинаково глупы, поэтому даже внешние отличия после какого-то близкого общения мгновенно стирались. Ганс по началу рассчитывал послушать музыку, но столпотворение на расстоянии вытянутой руки обещало не рассасываться до звонка, так что затею пришлось отложить. Выбирать, чем заслушиваться до начала урока, особо не приходилось. Конечно, что сплетни и перемывание чужих костей, что попытка толстяка Зака профальшивить какую-то песню за соседней партой. Но с тем злом, которое звучало, как женские голоса, было как-то приятнее иметь дело. К тому же наблюдать за людьми иной раз оказывалось вполне занимательно - забавно, что ли. Пока Брижит вышла в коридор и оставила без присмотра троицу, в оставшейся компании сразу же начались какие-то треволнения. — Послушай, Летта, мы тут посоветовались с Энн... И решили всё-таки тебе раскрыть один секрет, — с улыбкой истинной язвы Лис склонилась к блондинке, будто бы то, что она собиралась сказать, действительно являлось страшной тайной. Хотя сама Энн едва скрывала насмешку, и догадаться, что что-то не так, не составляло особого труда. Только если вы не Виолетта и не верите людям на слово. — ..Да, тот парень. Он ещё у окна напротив столовой постоянно стоит с голубеньким телефоном. С тобой встретиться хотел. — Он так и говорил... Да! Мол, хочу встретиться с ней, пообщаться. — Да ну, девочки. Вы же шутите, правда? — Печально. Мы ведь тебе зла не желаем, а ты так... — Лис состроила мину, которая больше напоминала пластиковую пустышку, но, тем не менее, сердце Летты при виде её неприятно кололо. — Да ты сходи, сходи и сама убедись. Вот увидишь, вы с ним быстро найдёте общий язык. Подружитесь. Его, кстати, Фестером звать. «Надеюсь, новенькая окажется сообразительнее этих куриц», — Ганс видел в происходящем некую забаву, но не находил оправданий пустой трате своего времени. — «Хотя не всем же быть такими умными, как я». Как только Летта вышла из кабинета, попутно находясь в полнейшем смятении и с сомнением потирая тыльную сторону левой ладони, пересмешницы прыснули во всю. Они знали, к кому послали девушку, и их всерьёз распирало от злорадствия и гордости друг за друга. — Ну, Лис, это ты, конечно, круто, — от души посмеявшись, Энн деловито накручивала на палец локон тёмных волос — Ой, да я знаю. Какая же она всё-таки проста-ачка! «Такие наивные и глупые люди ещё не перевелись, удивительно», — Ганс продолжал мучать черновик, временами стачивая край ручки кривыми, как у старой бабки, зубами. — «И до чего я докатился? Ой, развесив уши, подслушивать чужие разговоры. Да чтоб я так ещё раз... Вот что скука делает с людьми!» Перед самым звонком вернулись и Брижит, и Летта, и все прочие разборки по-прежнему происходили возле парты Ганса. Треском раздавалось брюзжание Брижит, сквозь шум сочились писклявые отговорки Энн и Лис, и новенькая растерянно помалкивала, глядя на одноклассниц. Но парень выпал из реальности за размышлениями о чём-то удивительном и невероятном — все звуки доносились до него смутно, словно сам он лежал на дне глубоко и холодного озера, и ему было уже далеко не до чужих склок. Однако звон, который слышался даже под водной толщей, не позволил Гансу надолго оторваться от уныния окружающего мира. Ближе к половине урока гнусавый голос преподавателя математики начал оглашать имена тех, кого отведут на расстрел... Нет, не так. Имена тех, кто отправится к доске для решения нетрудных задачек. Нетрудных на взгляд Ганса — заучки и человека, который тратил большую часть свободного времени на бесполезный зубрёж школьного материала. Кто-то с лёгким волнением ожидал своей очереди, зная, что, как в их классе было принято называть учительницу по математике, «старая грымза» по голове не погладит за незнание предмета. И кто бы мог подумать, но первой вызвали Летту. Она уже успела позабыть о недавно случившемся конфузе, и в каждом её шаге вновь чувствовалась лёгкость, а лицо не выражало и доли былого замешательства. Однако стоило девушке нацарапать пару уравнений и открыть рот, ситуация прояснилась: Летта точно не сильна в математике. И она, одолеваемая стыдом и неловкостью, поглядывала на женщину, чья гримаса и при заметной улыбке пугала бесприветностью. Но учительница, в свою очередь, понимая растерянность новенькой, пусть и не без должного разочарования, выдохнула. — Ладно, Виолетта, садись. Я надеюсь, это в первый и последний раз. По классу непременно прошлись смешки, которые не доходили до ушей немолодого преподавателя, но которые прекрасно слышал Ганс. Слабо интересуясь неслыханной добротой, проявленной в сторону Летты, он услышал своё имя и поплёлся к неуютному месту. «Она, наверное, из богатенькой семьи, раз даже Д.Д. идёт ей навстречу, хм», — раздумывал Ганс, пока из-под большой и крепкой руки, напоминавшей грабли, выходили ровные и беглые строки. После он повернулся к классу, как будто только ради того, чтобы в сотый раз убедиться: самым любимым, самым-самым хорошим одноклассникам на него плевать. И на короткое мгновение оцепенел от удивления, ведь из серой скучной массы на него выглядывали только озорные глазки Виолетты. Непривычное спустя несколько минут стало обыденным, и лицо Ганса выразило ещё большее равнодушие, как будто то, что кто-то впервые проявлял к нему такой интерес, было в порядке вещей. Получение беззвучного, едва заметного кивка от человека, который по-хорошему должен был похвалить ученика за прекрасно проделанную работу, ознаменовало возвращение Ганса туда, откуда он заявился широким и громким шагом. «И чего она так уставилась на меня?..» Парень ожидал, что учебный день закончится без происшествий, но как-то вот не срослось с переменой перед последним уроком. Может показаться смешным, потому как Ганс не выглядел, как утонченная натура, пристрастная к творчеству. Нет, он больше походил на переростка, который мог отправить в нокаут одним ударом. Хотя, в самом деле, у Ганса и близко никогда не было подобного на уме. Он всего лишь сочинял стихи и иногда писал зарисовки, не более того. И оставлял всё на страницах книжицы, которую не боялся и не стеснялся приносить в школу, зная, что никто ни его, ни её не тронет хоть бы и из-за предрассудков или только того ради, чтобы подчеркнуть общее к нему безразличие. Посмотришь, вроде банальная ситуация. Он стоял у окна, не поднимая глаз на неизменный балаган, творившийся в кабинете. Кто-то мог бы заметить, что старшеклассники уже давно не дети, чтобы так чудить, но этот кто-то, вероятно, осёкся бы, взглянув на тех, кого Ганс мог «гордо» называть одноклассниками. Так вот, уходя с головой в творческий процесс, он вновь возвращался на дно, использовал воображаемые бируши, — словом, погружался в себя и свои фантазии, и мир терял краски, а назойливый гул превращался в тихий шелест сухой листвы, от которого по спине пробегаются мурашки. Потому Ганс не сразу заметил Томаса, подошедшего к нему впервые за новый учебный год. Раздражённые просьбы о помощи пролетали будто мимо ушей, и только через какое-то время он посмотрел на того, кто отвлекал его от любимого занятия. — Задохлик, одолжи на пару минут тетрадь. Я на прошлом не писал конспект. А сейчас тест, так хоть что-то повыписывать... — Нет, Том. Я ничего не писал, пока болел, — казалось, в этих словах равнодушие заканчивалось и начиналось желание посмотреть, как тот, кто по жизни обсмеивал за глаза, начал унижаться. — Но-но-но! Знаю я, как ты ничего не пишешь. По жизни же ботан-ботаном, — Том медленно выходил из себя. Лицо его стало угрюмым, густые и неухоженные брови вскакивали попутно каждому сказанному слову. Совершенно не торопясь и зная, что вот-вот должен был начаться урок, Ганс тянул. Сначала прекратил жевать ручку, потом вовсе убрал её от лица и, кажется, так же неторопливо и до страшного натянуто улыбнулся. — Нет, Том. Тебе нечего списывать. Там пусто. В воздухе, можно подумать, загорались голубоватые искры. Правда, до ушей рыжего даже доносились странные звуки, как будто трещала неисправная проводка. — Ты это, давай, не строй из себя клоуна. Хотя ну тебя, пойду и сам возьму. «Ещё чуть-чуть. Совсем немного». — Да-да. Удачи, — лезть на рожон Ганс не шибко-то и любил, но сегодня как будто сама судьба давала ему шанс подняться на ступень выше по пищевой цепочке. Точка кипения была достигнута, и вот-вот хилый и разъярённый Том набросится на него, как уличный облезлый кот, но не бывает добра без худа — между ними возникла фигура, чуть ли не светившаяся от излучаемого добродушия. Ганс оставил блокнот на подоконнике, прищурился, глядя на Летту, подобравшуюся слишком близко со своим жизнелюбием, разве что лицо не прикрыл освободившимися руками. — Как жаль, что вы так друг с другом. Пойдём, Том. Я обещаю, дам тебе списать на тесте, только не плачь и оставь Шнайдера в покое. — Но Летта... — Да-да, пойдём, скоро урок начнётся. Ещё успеешь подготовиться, — она похлопала его по плечу и взмахом хрупкой ладони как бы пригласила последовать за ней. В компании Виолетты Том казался ещё более мелким, немощным и больше походил на ребёнка, которого мамаша не успела вовремя остановить и успокоить, из-за чего теперь отдувалась, не скрывая насмешки: — Ты извини, Ганс. Чтобы придти в норму и вновь посмотреть на всё через призму равнодушного и тихого наблюдателя ему понадобилось немного времени, чуть больше, чем раньше. Но что-то явно было не так...

* * * * ◠◡◠ * * * *

В квартире стояла гробовая тишина: мать Ганса не возвращалась раньше времени, и это означало только то, что дом был в полном его распоряжении. Однако такой расклад не радовал, не заставлял улыбаться, потому что воздух не разгонял счастливый собачий лай, никто его не приветствовал. Никто. И теперь, каждый раз возвращаясь домой, он вспоминает тот день, тот самый день, когда тишина в доме впервые показалась ему тяжёлой и зловещей. Тогда хотелось кричать в холодную пустоту, которую, увы, нельзя было просто взять и заполнить. «Забудь, это всего лишь пёс!» «Ну хочешь, мы нового купим» «Ты плачешь? Правда? Какую же тряпку я воспитала...» «Всё ещё думаешь о нём? Пора повзрослеть, Ганси». Хладнокровие матери в те дни резало без ножа, вызывало удушье и горечь во рту... Оставляя в ровном обувном ряду ботинки, поцарапанные во дворе об льдину, он старался отогнать от себя тяжёлые мысли, кружившие большими и противными мухами над головой. Когда это произошло? Неделю назад? Три? Или совсем скоро будет год со дня смерти Коди? Всё же, в родной обители было спокойнее, чем в школе. Любимые книги томились на полке, учебники и тетради дожидались своего часа в столе. Но Гансу ничего не хотелось, и душа его была чем-то встревожена и почему-то тосковала больше прежнего. Он прилёг на ковёр, в длинных ворсинках которого кто-нибудь точно мог потеряться, сложил руки на груди и устало закрыл глаза. «Странный сегодня день. И все вокруг меня такие же суетливые, громкие и навязчивые. Зато им весело, а я... А я один. Но уж лучше одному, чем как эта новенькая», — Ганс, одолеваемый навязчивой мыслью о том, что он мог упустить что-то из виду и всё нужно было записать, поднялся на ноги и подошёл к рюкзаку, задвинутому под стол. Глаза у парня округлились, стали похожи на два серых блюдца, и рука очень медленно отпрянула от поверхности отдела, отведённого для блокнота: он пустой. И Ганс не знал, что в этой ситуации было страшнее: то, что блокнот мог вывалиться на улице и быть поднятым любым доходягой или что мог попасть в руки уборщиц, перед тем как оказаться на общей свалке. С судорожным осознанием произошедшего Ганс обедал, ужинал и засыпал — лёжа в кровати, тоскливо царапал обои у изголовья и вздыхал так, словно на груди лежали тяжёлые камни.

* * * * ◠◡◠ * * * *

«Двести шестнадцать... Двести сем... Тц, я сбился», — Ганс любил считать шаги по пути в школу, потому что одни и те же мотивы, доносящиеся из наушников, не могли до конца развеять скуку от долгой дороги. Сегодня было как-то уж совсем морозно, снег хрустел под подошвами ботинок громче обычного, белые хлопья медленно опускались на землю, и пуще прежнего щипало нос. Но он не любил зиму и не наслаждался её непогодой, от белизны которой так рябило в глазах. Пока над крышами высоток чернело небо, не подавая малейших признаков наступления рассвета, Ганс отряхнулся на пороге школы и бесформенной массой ввалился внутрь. Он не любил спешить и выходил из дому очень рано, после отсиживаясь на лавках около гардеробной и ощущая, как в его сторону летят недружелюбные взгляды приходящих учеников — невыспавшихся, голодных, уже успевших устать от одного только раннего подъёма. Вчерашний день оставался исключением: судьба решила посмеяться, и ключи оказались в его руках с большим опозданием. «Я думаю, мне не стоит отчаиваться. Может быть, его нашли и бережно отнесли на вахту? Ой, да нет, бред же чистой воды. Хорошо будет, если валяется где-нибудь под партами», — Ганс обессиленно стукнул себя по колену, откидываясь на твёрдую и неудобную спинку лавки. Со стороны столовой по узкому коридору тянулся аромат свежей выпечки, от которого воротило. Дышать было трудно, и вообще создавалось ощущение какого-то неуюта, какой-то враждебности, хотя со вчерашнего дня ничего не поменялось, только полы стали чище и блистали, отражая яркий свет ламп. Люди появлялись неохотно, хлопая входной дверью так, что грохот был слышен во всех уголках этажа, но Ганс ни на что не обращал внимания, и люди проходили перед его глазами, как блёклые тени — бесшумно и незаметно. И только одна такая тень заставила его поднять голову и оторваться от размышлений о потере. Лета. Она терпеливо ждала, заведя руки за спину. В её глазах, в её улыбке, в её загорелом лице — во всём чувствовалась едва уловимая неловкость, какое-то детское смущение. — Извини. Надеюсь, не сильно отвлеку?.. Я вчера подобрала твою вещицу. Меня попросили отдать, — Лета порылась в сумке, которая чудом вмещала в себя всё нужное и ненужное, и без лишних слов протянула записную книгу её владельцу. Ганс, будто в объятиях лихорадки, выхватил находку, прижал к груди и недобро посмотрел на девушку. Но никто не отменял вежливости, и он глухо выплюнул: — Спасибо... Было видно: Лета хотела что-то добавить, возможно, даже планировала завести разговор, однако реакция одноклассника её скорее напугала, нежели вдохновила на беседу, и она ушла, молча помахав Гансу. «Чёрт бы меня побрал... А вдруг она читала? Дьявол. Пусть это будет мне уроком, тцц. Чтобы я ещё хоть раз притащил её в школу...» Уроки пролетали незаметно, проскакивали, как снимки в игрушечном фотоаппарате, перед глазами Ганса, который до последнего звонка будто сидел на иголках. Он старался сохранять невозмутимый вид, но каждый раз, когда Лета мельком смотрела на него или ему казалось, что это так, появлялось желание провалиться сквозь землю от стыда, словно уже доподлинно известно: она читала и она смеётся. Впервые за последнее время Ганс выбежал на улицу самым первым, когда закончилось общешкольное мероприятие, да и вообще тот факт, что он тоже умел бегать, всех изрядно удивил. Но парень спешил не домой, спотыкаясь обо все ледышки, какие валялись под ногами. Его пунктом назначения была небольшая забегаловка, куда он заходил, если мелочи становилось слишком много, а в четырёх стенах сидеть не хотелось. Там-то Ганс всегда был желанным гостем, хотя заказывал только кофе, который всегда подавали в маленьких белых кружечках. Маленькие белые кружечки. Он обожал их, мог тратить десятки минут на то, чтобы просто рассмотреть одну такую со всех сторон, и раз за разом поражался их красоте. Конечно, прочие посетители смотрели на него не без улыбки, если вообще замечали школьника, постоянно сидящего у окна и разглядывающего столовую утварь. Любимое место в кафетерии пустовало, что немного приподняло настроение Гансу. Совсем немного. В этом месте было прохладно(экономить никто не запрещал), пахло дешёвым кофе и откуда-то несло сигаретным дымом. Люди сновали туда-сюда, тратили свободные минуты на болтовню по телефону, уплетали за обе щеки несвежие пирожные и заказанные час назад блинчики, — впрочем, вели себя так, как и положено людям в забегаловках. Почему-то именно такая атмосфера вдохновляла Ганса, почему-то здесь ему было теплее, чем дома, здесь он чувствовал себя по-настоящему умиротворённо. Сегодня Ганс заказал две кружки терпкого напитка и особенно часто поглядывал в окно, похлопывая себя по колену. Когда в центре круглого стола, прикрытого засалённой белой (то, что она белая, было только в его воспоминаниях) салфеткой, он вытащил из рюкзака блокнот. Только после нескольких глотков несладкого кофе и косых взглядов на вернувшуюся к нему пропажу Ганс открыл книжонку на странице, где в последний раз оставлял записи. На фоне неприятной музыки, доносившейся из потрёпанных временем колонок, кашель казался ни чуть не хуже современных композиций. Он подавился, когда увидел на клетчатых страницах слова, написанные не его почерком и далеко не его рукой. «Я мог бы стерпеть то, что она пролистнула пару страниц. Но такого... Не было в моих планах. Ох ты ж... Никогда бы не подумал, что позволю кому-то копнуть так глубоко», — ему хотелось просто выдернуть страницу из блокнота, скомкать её и бросить мимо урны от обиды, от стыда, от ощущения того, что в его жалкой душонке хорошенько порылись и без особого труда. Но ровно так же Ганса душило любопытство. И оно же взяло верх. «Хей, если ты это читаешь, то да, приветик. Знаю, ты думаешь, мол, я вторглась на твою территорию, увидела то, чего видеть не следовало. Ну, ты извини, если получится. Не удержалась. Вот такая я вот плохая и глупая. Ты будешь прав, если разозлишься на меня. Можешь даже больше не смотреть в мою сторону, если хочешь. Только дочитай! Обязательно дочитай это моё письмо! Я знала, что ты не просто тот самый парень, на которого вешают всех собак. Пока тебя не было, я уже наслушалась страшных историй и о тебе, и о твоём классе. Мне не было весело. Но очень захотелось с тобой пообщаться. Я до последнего не верила, что ты такой весь плохой, страшный и злой, как все про тебя говорили. Ну и вот... Ты знаешь, люблю многоточия. Хотела только сказать, что не зря не доверяла. Прочла пару твоих стихотворений, какие разобрала. На доске ты лучше пишешь. Только не обижайся. И вообще, не думаю, что люди, которые так пишут, могут быть плохими и злыми. Мне ещё больше захотелось с тобой поболтать. Если ты, всё же, не сильно обижен, приглашаю тебя где-нибудь попить чайку. Спасибо, что дочитал! Ещё раз извини! Я поздновато поняла, что это личное, так что да, не злись, пожалуйста». В груди по-прежнему саднило от волнения, но Ганс уже не злился. Нет, он усмехнулся так громко, как умел, перечитал письмо ещё трижды и озадаченно потёр висок, не совсем понимая, что делать дальше. «Как жаль, что я не курю».

* * * * ◠◡◠ * * * *

Спустя три с половиной месяца... Весна приходила, по обычаю, в портовый городок с большим опозданием. И в первые же дни нежного и ласкового тепла, когда растительность в парках перестала напоминать мрачные скульптуры, когда Ганса начали будить по утрам птичьи напевы, а не трель будильника, когда не осталось льдин, об которые можно было испортить новую обувку, его позвали прогуляться по берёзовой аллее прямиком к главному городскому скверу. Конечно, домоседу тяжело было заставить себя подняться в выходной день раньше обеда, но он пообещал, а значит, обязан явиться в назначенное время в назначенное место. Так и случилось. Но, если на чистоту, каждая встреча Ганса с Леттой как первая: они здоровались, жали друг другу руки, как два доброжелательных бизнесмена, и какое-то время шли молча, переглядываясь и расплываясь в искренних и тёплых улыбках. Но, как только появлялась причина прекратить молчание, обязательно завязывался долгий разговор обо всём и одновременно ни о чём. Не важно, что становилось предметом обсуждений или шуток: они ценили именно то, что могут вот так встречаться, обмениваться впечатлениями, делиться переживаниями и благодарить стечение обстоятельств за своё знакомство. — Ты знаешь, когда-нибудь мне будет тридцать. Я стану большой шишкой в какой-нибудь крупной компании. Буду зарабатывать большие деньги. Заведу семью! Ты только представь! Куплю целый загородный дом, буду каждый месяц отправлять сбережения по детским приютам. На завтрак я буду выпивать бокал дорогого портвейна, а за ужином слушать кантри. И я найду твой номер и позвоню на рассвете, узнать, как ты и где живёшь. Да, я спрошу у тебя, сколько ты воспитываешь детей и где работаешь. Я спрошу, как зовут твоего начальника и играешь ли ты всё так же хорошо на скрипке, — Ганс удивлялся сам себе и чувствовал какую-то ответственность за то, что являлось на сегодняшний день пока что только деталями большого воображаемого паззла. Но девушка прекрасно знала, что жизнь — река бурная и непредсказуемая, поэтому засмеялась, только её друг закончил тираду о заоблачном будущем. Засмеялась так, как могла смеяться только самая счастливая Летта.