Собственность А.К

       Это потихоньку начинает надоедать.        Манами, как и все девчонки её возраста, интересуются только одним — феноменом соулмейтов. Хотя и не из-за романтической лабуды (нет): даже сам механизм слишком многообещающ для изучения!..        Впрочем, разочаровывается она быстро — стоит лишь не получить ни одной татуировки иероглифов на коже в ответ. Да, допустим, её сообщения не блистают креативом, но… Но не мог же соулмейт так просто игнорировать её? Смелости написать ему — ей? — что-то на лице, чтобы уж точно не упустить было, не хватает, и она просто-напросто забрасывает идею — надолго, вплоть до выпуска из средней школы.        А потом…        Бесит        От неожиданности она чуть не роняет колбу с серной кислотой, неверяще вглядываясь в аккуратное слово на запястье. Многообещающее бы было начало их знакомства… Рука откровенно трясётся, когда Манами выводит кривоватым почерком один-единственный иероглиф:        Что        О, привет. Ты существуешь        Кажется, глаз дёргается; она — во избежание — спешит выключить конфорку и с опытами на сегодня заканчивает, а уже снимая лабораторный халат — с удивлением видит на животе, который открывает задравшаяся блузка, черную вязь:        Собственность А.К.        На вопросы в тот день соулмейт отвечает молчанием.        Он — она? По выбору регистра, вроде, он… — в принципе не особо разговорчив, самой Манами отвечает изредка и весьма лаконично, зато трепетно следит за всеми отметинами на её теле, за каждую подозрительную перетягивая провокационную надпись на самое видное место — =щеку. Это бесит. Смущает.        Волнует.        Ну и, если честно, чертовски приятно.        Изредка. Совсем чуть-чуть.        В конце концов, он даже стойко держится во время её пьяных истерик! И только единожды неаккуратно мажет иероглиф, проводит нечеткую линию поперек сгиба локтя, когда её несёт на самое стыдное из репертуара — просьбу звать «сестренкой Манами-чан».        И долго-долго молчит потом на судорожные, скачущие извинения.        Помимо инициалов, ничего конкретного о нём она не знает: общие фразы «на отвязаться» в счет не берутся, да и мало бы помогли при поиске… Наверное, называть ему фамилию она отказывается чисто из вредности. И быстро жалеет, встретив равнодушное:        Ну и ладно        А.К. все же тот ещё мудак.

***

       Очередная встреча 3-Е незаметно перерастает в вечер воспоминаний под бутылочку-другую. Манами с подозрением смотрит на протянутый Хаями бокал, но из вежливости принимает, хотя и клянётся про себя не пить и глотка: даже знать не хочет, что вытворит А.К., если поймет, что она в очередной раз где-то выпивала — не сможет удержаться от потрясающей идеей поделиться прекрасным настроением, навеянным бокальчиком-другим…        Как она и говорит — это начинает надоедать.        Манами безошибочно находит алую макушку школьного увлечения и с огромным удовольствием рассматривает возмужавшего Карму. Мешать себе получать эстетическое наслаждение из-за существования где-то в мире абстрактного соулмейта она совершенно не собирается — в конце концов, кажется, помимо издевательской надписи, он абсолютно не питает к ней интереса, а за погляд денег не берут даже с кошек.        Акабане в тёмной футболке с длинными рукавами и свободных бежевых штанах выглядит настолько сексуально, что надобность выпить становится почти болезненной. Срочно. Облегающая ткань не скрывает сильного тела, только подчеркивает достоинства… и Манами вполне ожидаемо видит, как на означенное тело вешается, пьяно хихикая, Накамура.        И грустно усмехается, поболтав янтарную жидкость в стакане; с огромным трудом отводит взгляд от довольной жизнью Рио — ломать себя дальше зрелищем вовсе не собирается. Нашли дурочку! — Хей, Окуда-сан, а что у вас на щеке?        Она вздрагивает, машинально закрывая лицо ладонью. Тенью нависший над ней Нагиса смущенно извиняется — и разом исчезает, куда-то утащенный Каяно, а Манами судорожно роется в сумочке: где там было зеркальце…        Конечно, на самом дне. За ненадобностью — А.К. от косметики отучает её быстро.        Из зеркала на неё смотрит абсолютно заурядная японка — в свитере, с двумя аккуратными косами, очками и… помадой? Манами приподнимает брови, прикасаясь кончиками пальцев к ярко-алому следу губ на щеке. Внутри что-то надламывается — и она залпом выпивает коньяк, со злым воодушевлением доставая из закромов черную гелиевую ручку.        «Собственность», говоришь?!        …Может, она так и не разозлилась бы, поясни А.К. позицию сразу: бывает и такое, некоторые встречаться не хотят, довольствуясь людьми вокруг. Связь не гарантировала ничего. Абсолютно.        Но.        Мудак        Манами торжественно кивает, рассматривая кривоватую надпись на лбе, и прячет зеркальце обратно в сумочку, чувствуя: развезло от одного стакана не особо крепкого коньяка… Эх. Неумение пить с такими вот поворотами жизни — подстава лютая…        Грустно.        Она расслабленно ложится подбородком на скрещенные на столе руки и заранее с любопытством оголяет их до локтя, подворачивая рукава. Кожа девственно чиста. Лицо проверять страшновато… да и лениво, если честно: любая надпись исчезнет сама по себе за пару часов, если отправитель раньше с кожи не сотрет.        Её чёлка все равно заботливо скрывает улики — и очень хочется верить, что у А.К. таковой не имеется. Обидно бы вышло.        Взрыв смеха где-то позади она флегматично игнорирует: вместо пьяного угара почему-то приходит чёрная меланхолия. Страдать подшофе ей еще точно не доводилось. Но все же бывает в первый раз, верно?..        Философские мысли прогоняет сосед, решивший подсесть к ней в уголок тишины и темной ауры как раз в момент, когда её начинает наконец пробивать на «хи-хи». Нашёл время!.. — О, Окуда-чан. Давно не виделись.        От тихого хриплого голоса пробирает на мурашки. Манами медленно, до конца не осознавая происходящего, считает до десяти, надеясь, что наваждение пропадет. —Хееей, игнорировать бывших одноклассников как минимум невежливо, Окуда-чан! Особенно когда сама пришла на встречу…        Наглое наваждение пропадать не желает — и она устало поворачивает голову, открывая рот для слегка апатичного ответа.        И закрывает.        На лбу у Кармы горит нечёткое, слегка смазанное, но прекрасно узнаваемое «Мудак».        Манами с неожиданной трезвостью осознаёт: галлюцинацией это быть не может, не от бокала уж точно. Или от бокала, но не коньяка. Или не стоило пить что-то от Хаями?.. В итоге решение она принимает единственно верное — притвориться страусихой. Голову в песок — и нет проблем.        Ну это всё к Ками-саме под хвост!        Манами не имеет моральных сил разбираться с привалившим внезапно дерьмом.        А.К. — Акабане Карма.        Ну вашу ж…       — И даже не скажешь ничего? — усмехается почти по-лисьи, касается костяшками пальцев надписи. — Добрая ты девушка, Окуда-чан…       — Перестань… — она пытается четче сформулировать мысль, чтобы не смел так себя дальше по-скотски вести, но ляпает нечто уж совсем далекое, — так м-меня называть. Ты обидел сво… своего соул… родственную… ик… д-душу?       — А тебя уже порядком развезло, Окуда-чан.        Смотрит он на неё неожиданно серьезно — странными, горящими потусторонним огнем звериными глазами: расплавленный янтарь словно сияет изнутри теплым мягким светом. Манами залипает, начиная глупо и мелко моргать.        А потом Акабане смеется своим гребаным сексуальным хриплым смехом, который со временем только лучше становится, чуть запрокидывая голову и открывая взору подергивающийся кадык. Хочется кремироваться. И ещё коньяку. Ну пожалуйста.        Где Хаями, когда она так нужна.        Горячая ладонь несмело ложится ей на лоб, приподнимая челку и окончательно размазывая уже полупрозрачную почти надпись.        Манами… как-то равнодушно.       — Сестрица Манами-чан?        …кажется, с равнодушием она спешит — иррациональная злость вскидывается разом, и она сбрасывает чужую руку с лица, подхватывая сумку. Единственное, рвущиеся с языка слова все же оставляет при себе. В последний раз бросает взгляд на абсолютно спокойного Акабане — и почти бегом направляется к выходу, сминая в руках — какая ирония! — кроваво-алую лямку.        Акабане перехватывает её на улице: жестко хватает за талию, толкает к стене.        Сдавленные проклятия Манами в себе больше не держит. Он нависает над ней, пальцами приподнимает голову за подбородок и вглядывается в упрямый, поддёрнутый алкогольной поволокой взгляд; свободной рукой безошибочно находит уже почти исчезнувшую за вечер метку — клеймо, что уж там, — оглаживает убористые иероглифы большим пальцем…        Манами становится слишком жарко для такой-то прохлады.       — В суд подам, — бросает она, нахмурившись.        Акабане, не скрываясь, усмехается, словно расслабляется даже.       — А я его выиграю, получив тебя в юридическое рабство.        Он отпускает её подбородок, прижимается ближе, касается сухими потрескавшимися — она это чувствует, Ками-сама, чувствует, — губами шеи. Манами вздрагивает, закусив губу до боли, когда руки задирают свитер, проходятся обжигающе горячими ладонями по коже… И она готова отдаться ему прямо там, в промозглом сумраке улицы.        От яркой реакции откровенно страшно — но она протестующе стонет, когда Акабане вдруг — мудак! ну правда же! — прекращает, отступая на полшага, и сама зависимо тянется к нему.        Акабане (мудак) фыркает тихо, протягивая руку, — и Манами без сомнений вкладывает в неё свою.        А еще она безусловно благодарна алкоголю, который мешает включиться здравому рациональному мышлению.        О-о-очень.

***

      — …А ещё ты безусловно жестока, Манами-чан: Накамура мне это до конца жизни припоминать будет.       — Спи уже, а. В следующий раз так просто не отделаешься.       — Что, траванешь? Мхмхпхм… Окуда! Убери подушку сейчас же!       — Фууух… вот ещё. Задержусь в командировке. Только представь: ты, пустая квартира, правая рука…       — Ками-сама, взрастил монстра… И отдай гребаную подушку сейчас же! Придушишь же!       — И прекрасно.

***

       Соулмейт Окуды Манами так и остаётся порядочным мудаком.        Но теперь это её мало волнует.