Монстры против драконов-5: Спелись, блять!

      Спелись, блять. Вот уж когда лучше и не скажешь.       Ну и что с этими придурками теперь делать?       Хосок просто вне себя.       Первый раз, когда он увидел в мониторе домофона козырек драконьей кепки, он просто устало вздохнул. И когда он собирался было открыть уже дверь и что-нибудь грубое высказать, мимо него пронесся… Шуга… даже плечом Хоби саданул… и сквозанул за дверь, на бегу крикнув что-то хриплое вроде «Меня сегодня не ждите!».       Вернулся за полночь. Далеко за полночь. Около пяти утра.       Грохочуще пьяный и глупо улыбающийся. Под конвоем такого же пьяного как тюлень-подросток менеджера. Вообще пиздец.       Это Шуга-то! Который при каждой несанкционированной пьянке мелких ударялся в такие воспитательные беседы, к финалу которых макнэ порывался, мучимый совестью, добровольно подать рапорт об увольнении из бантан.       Хоби весь день в его сторону косился, но близко не подходил. К Шуге в тот день вообще никто близко не подходил. Перегар не подпускал.       Потом Хоби хотел все-таки спросить, но поскольку это Шуга, который, хотел бы — сам бы все рассказал, а не хотел — превращался в шпиона парагвайской разведки, бросил эту затею на полпути. Но вопросы остались.       И превратились в вопросищи, когда через пару недель история повторилась, но только уже с участием Рэпмонстра.       Рэпмонстра, блять!       У Хоби вообще цензурных слов не осталось на всю эту ситуацию — только предлоги.       Оба голубчика вернулись также под утро, и Хосок что-то такое и подозревал, когда провожал взглядом выворачивающую с парковки знаменитую ламборджини. — Я не понял, он, что, мне назло, решил разрушить бантан изнутри посредством алкоголизма? — спрашивал он Тэхёна на кухне, ожидая Мона домой как забитая домохозяйка пьяного мужа-сантехника. Он настолько в этот образ вошел, что пару раз даже сковородку в руки брал. Чугунную. Но Джин вовремя собрался жарить мясо. — Ну… — Тэтэ улыбнулся, — Могут быть и иные причины желать общаться с нашими гениями… В конце концов, у них много общего: музыка, рэп, все дела… — У меня тоже музыка, рэп, все дела — не выдержал Хосок. — Ну… С тобой Дракон уже пообщался… — не удержался от иронии Вишня. — Видимо, с тобой не так весело было.       И тогда Хосок почувствовал первый укол ревности. И, что характерно, ревновал он не Дракона.       Парочка вернулась по традиции под утро (уже традиция у них организовалась!). Оба, конечно, до зеленых соплей.       В тот день даже тренировки отменили, потому что двое из семерых были согласны тренироваться только в горизонтальном положении и только лежа на собственных кроватях. Рэпмону пришлось даже реквизит весь день в комнату таскать. В виде тазиков. Неделю эта алкашня восстанавливала здоровье и доброе имя, а потом вылазки продолжились. Причем, что характерно, возвращаться они стали веселыми, но трезвыми. Почти. Не всегда. Но чаще. Не намного.       В очередную такую вылазку в общагу влетел заполошный менеджер и потребовал подать пред его светлые очи лидера и маэстро, чтобы он, в свою очередь, подал их пред светлые очи Пиди-нима.       Бантаны растерялись. Что им ответить? Что эти двое где-то бурно и радостно спиваются с Квон Джиеном? Причем не вполне известно, где именно.       Все обернулись на Хосока, но он, вот честно, не знал. Чимина даже не спрашивали: вряд ли Шуга отчитывался перед ним о своих похождениях.       Но оказалось, что отчитывался. — Они в студии бэнгов, — тихо сказал Чима и покраснел. Неизвестно, кстати, почему.       Менеджер замялся. — Я поеду, — твердо сказал Хосок и тяжело вдохнул. — И я! — взвизгнул Чонгук, но был тут же нейтрализован тяжелым пинком Тэхёна в зад. И примолк. Потом начал возмущаться, получил еще один пинок и примолк окончательно.

***

      Хосок думал, что войти в студию будет тяжело. Но получилось как-то почти невесомо: просто переступил порог — и все. Но зато все эти переживания с лихвой компенсировались ахуем от той картины, которую он там увидел.       Посреди большой комнаты стояли Шуга, Рэпмон, Дракон и еще один парень, которого Хосок не знал. Этот парень сидел за барабанной установкой. Остальные стояли с гитарами в руках. В костюмах. При галстуках.       И дико, буквально как резаные орали битловскую «Twist & Shout».  — Well, shake it up, baby now, twist and shout, — выводил Джиен на пределе шейных вен. — C’mon, c’mon, c’mon, c’mon baby now, — хрипло голосил Шуга. — You know you look so gooooood, — взвывал Рэпмон, понтуясь перевернутой гитарой, ни разу при этом не будучи похожим на Маккартни.       Парочка на подголосках в принципе представляла собой весьма плачевную, но до одури смешную картину: высокий Мон и коротышка Шуга, повернувшись друг к другу, с зачесанными на лоб челками выводили подголоски так, что пунцовели и багровели на выдохе.       Шуга взмок, его голос срывался с хрипа на визг и обратно, но такое воодушевление било из глаз, что Хосоку на секунду показалось, что его сейчас снесет.       Мон, обычно спокойный, рассудительный, улыбающийся и уравновешенный, был похож сейчас на какого-то отъявленного разгильдяя, которого по ошибке выловили в подворотне, засунули в пиджак и поставили задачу довести публику до истерики. И с этим он вполне успешно справлялся: во всяком случае, оператор за пультом ржал так, что его лоб то и дело впечатывался в бегунки микшера, освещаемый мигающими зелеными и красными лампочками. Лицо Мона, видимо, от чрезмерного усердия, приобрело такое свирепое выражение, что подходить к нему сейчас Хосок вряд ли бы решился. Поэтому он просто стоял в темном углу студии и периодически, сам того не желая, сгибался пополам от хохота.       А на трехголосной вокализации в финале песни его просто накрыло: вид этой троицы, открывшей рты как голодные наглые воробьята и орущей куда-то в потолок знаменитое битловское «А-а-а-а-а! , — это было что-то такое за гранью, по ту сторону оси абсцисс. Более того, на повторе Шуга рявкнул так, что Дракон шуганулся в сторону монитора на полу, дернул ногой провода и вырубил на фиг весь звук. В студии наступила тишина, провожаемая постепенно слабеющим рикошетом «А-а-а-а» в исполнении Мона. Хосок не успел сдержать всхлип от смеха, и он раздался очень угрожающе и даже немного жалобно в наступившей тишине.       Три головы как по команде повернулись к нему. Лица напряглись. Дракон ухмыльнулся через силу. Мон помрачнел. Шуга натянул на лицо привычный всем похуизм. И тишина стала угрожающей.       А Хосок…       Хосок просто не мог остановиться и ржал. Уже болел живот, и он от всхлипов перешел на постанывание… Его красивое лицо приобрело какое-то отчаянное выражение, он вытирал слезы, он даже вспотел, и от этого стал еще прекраснее.       Постепенно лицо Дракона из ухмыляющегося превратилось в мягко улыбающееся, Шуга тоже расплылся навстречу своему хосочьему солнышку. А Мон все еще смотрел исподлобья, нащупывая на лице Хосока признаки будущего скандала. — К камбэку готовитесь? — наконец смог выдавить из себя Хосок, и Мон выдохнул, почувствовав, что, вроде, пронесло. — Вам четвертый не нужен?

***

      На удивление в этот раз все трое были совершенно трезвыми. Видимо, дури и своей было с переизбытком. После, сидя в машине и прикидывая в уме, в какой особо извращенной форме им там сейчас вставляет пизды ПиДи-ним, Хосок поймал себя на мысли, что рад за ребят, что они вот так вот нестандартно решили провести редкие часы отдыха. И за Дракона он тоже был рад.       И поэтому, когда Мон вернулся-таки в общагу, немного расслабленный и чуток расстроенный после бигхитовской детальной промывки мозгов, все еще в том же черном концертном пиджаке и все с той же — ну это пиздец, конечно, какой-то! — битловской прической, Хосок ничего ему не сказал.       Однако, Мон упорно нарывался на разговор.       Он ходил по комнате, мялся, маялся, вздыхал. Потому что знал, что косяк за ним все-таки есть, хотя оправданий, поводов и отмазок напридумывал уже целую кучу.       Хосок сидел в компьютерном кресле и наблюдал за этими «страданиями юного Вертера» из-под полуприкрытых век. — Поговорим? — наконец-то решился Мон и подошел и встал за спиной Хоби. И снова тяжело вздохнул.       Хоби улыбнулся сам себе, провел пальцами по компьютерной клавиатуре и резко развернулся в кресле, почти уткнувшись губами в ширинку на моновских брюках. — А могу я поговорить с тем красавчиком, который сегодня отжигал в студии? — хрипло проговорил он, медленно вставая с кресла.       Мон вспыхнул и уставился на него пытливо и немного неверяще. — Ээээ — протянул он. — Боже, — пробормотал Хоби, обвивая рукой шею Намджуна и притягивая его лицо к своему. — Кто это был и что он сделал с моим Джуни?       Он резко запрыгнул к Мону на руки, обхватывая ногами его поясницу, и утянул его в такой глубокий крышесосный поцелуй, что Мон даже вскрикнул от неожиданности.       Хосок ворвался в его рот своим языком, переплетая его с моновским, а сам горячо шарил руками по его волосам, лохматя странную прическу. Он выцеловывал его шею, прижимаясь все сильнее, и Мон, не в силах устоять на ногах, развернулся и опрокинулся вместе с Хосоком на широкую кровать.       Сбитое дыхание участилось, одежда, срываемая вместе с пуговицами, полетела куда-то… к чертям собачьим, а руки и горячие губы путались друг с другом, борясь за каждый миллиметр кожи. Хосок как с ума сошел: он выцеловывал Мона везде, куда мог дотянуться. В его паху наливалось дикое, какое-то жгучее возбуждение, то ли оттого, что долгожданное, то ли оттого, что какое-то новое и непонятное.       Мон, казалось, перестал себя контролировать: он стонал на одной ноте, капельки пота струились по его вискам, а когда Хосок стянул с него брюки вместе с боксерами и припал губами к самому эпицентру возбуждения, его разорвало каким-то утробным хрипом. — Боже-боже-боже, Хоби… — хрипел он, сжимая пальцами черные волосы Хосока, а тот буквально издевался, терзая Мона своим языком. — Я хочу тебя трахнуть, — твердо заявил Хоби, резко переворачивая лидера и вжимая его в кровать. И стянул с ног лидера штанины одну за другой.       Мон готов был на все абсолютно, лишь бы эти черные глаза горели, не переставая, глядя на него. Он сам потянулся за тюбиком со смазкой, он сам смазал два своих пальца, он сам потянулся к своей промежности, не отрывая взгляда от Хосока.       И от одного этого взгляда Хосок мог кончить прямо сейчас, если бы не сдерживался из последних сил. Но сил уже практически не оставалось.       Хосок развел колени лидера и прошелся языком по его паху, отвлекая внимание, а потом вошел мягко, но решительно. Намджуна выгнуло так, что почти приподняло над кроватью. Его стон пополам с вскриком услышали, наверное, все заинтересованные лица. И незаинтересованные тоже. И если соседи вызвали бы сейчас полицию, то были бы абсолютно правы, потому что то, что творил сейчас с лидером Хоби, было абсолютно, совершенно, потрясающе незаконно!       Наполненность, осязание Хоби внутри себя, хоть и пополам с пронзительной болью, приносило Мону такое стягивающее удовольствие, что он даже успел подумать между всхлипами, что вполне бы мог просуществовать вот так, в этом положении и в этом состоянии всю свою жизнь, не выпуская Хоби из себя ни на самую крохотную миллисекундочку. И хрен с ним, с работой и возможностью передвигаться — зато Хосок навсегда остался бы его личным наполнителем.       И когда их одновременно накрыл душный и до тошноты сладкий оргазм, и Хосок какими-то отчаянными толчками согрел раскаленные и так внутренности Мона своей спермой, лидер притянул его, обхватив ногами, еще ближе к себе и пробормотал: — Подожди… не выходи еще…       Хосок мутным взглядом прошелся по его губам и впился в глаза немного непонимающе. — Побудь еще так… со мной… во мне.       И Хосок подумал, что сейчас расплачется. И, скорее всего, от счастья.

***

      Позже Хосок приготовил своему лидеру ванну, уложил его в горячую воду и уселся рядом на бортик, нежно водя руками по моновским коленям под водой. Распаренный лидер выглядел сейчас таким трогательным и беззащитным, что Хосок буквально, физически чувствовал боль от разливающейся под кожей нежности. — Ну и кто дальше? — сморгнув подступающую к векам влагу, спросил он. — Backstreet boys? Майкл Джексон? — Неееааа. — протянул, смущаясь, Намджун. — Квины. Богемная рапсодия. И густо покраснел. А от взрыва хохота Хосока в ванную вломились перепуганные вусмерть бантаны.