отец

Хелен безудержно любит своего отца, неважно, глава он мафии или плохой родитель. Просто любовь закладывается в её голове с самого детства, и она по определению «хорошей дочери» должна подчиняться этому правилу. Нет, она и правда любит его, просто… всё сложно. Любит-не любит. Можно ли любить чужого человека как родного? Гувернанток принимать за матерей, а редкого капо, иногда появляющегося в дверях её комнаты — за брата. Люди, в которых течёт не родная кровь, роднее собственного отца. Пик приходит к ней иногда, как сегодня, приносит фрукты и молоко, потому что чай с молоком, как говорит дочь, очень вкусно. Сам он только морщится — ему по душе кофе. Но он всё же садится с ней за стол, то и дело кидая взгляд на часы. Всё делает в заданном порядке, ставшем уже жеманной традицией — выпить с дочерью кофе, поговорить с ней о её не существующей жизни и скрыться за входной дверью снова. Снаружи. Быть может, на несколько месяцев. Хелен смотрит, тоже на часы, и отсчитывает интервалы минут между его действиями, которые рушатся, как зеркала в её комнате, когда он повторяет то же, что и несколько недель назад. Не меняет даже темы разговоров, будто не знает, как подступиться к дочери. Считает её за экзотическое животное, с которым надо помягче и нежнее. Внутри Хелен плюётся, но она леди, а им положено всё делать лишь по этикету. И ей, признаться честно, это нравится. Все эти пышные платья, узорчатый сервис и язык высшего общества, в которое она никогда не попадёт. Не потому что её отец — глава мафии, который не уделяет ей ни свободной минутки. Её не отпускают за пределы дома, ставшего тюрьмой, вот и всё. Пик смотрит на часы, потом на дочь за другим концом стола и снова на часы. — Извини, как всегда много дел, родная. Как твои дела? — Всё замечательно, отец. По вечерам она молится, чтобы Пик прожил долгую жизнь, не словил пулю и нож со спины. Она молится Отцу, и просит его вернуть те времена, когда тот отец, самый простой, проводил всё своё время с ней. Учил стрелять по чашкам да тарелкам, рассказывал ей на коленях сказки и был таким настоящим. На лице у него свежая щетина, под глазами мешки. В правой руке бумажный пакет, опять молоко да фрукты, сегодня ещё и сахар — дома у неёних закончился вчера. Пик поправляет фиолетовый пиджак, разглаживая невидимые складки, давит улыбку. Под освещением его глаза кажутся жёлтыми, как у хищника. Хелен аккуратно подходит к нему, целует в щёку и обнимает. Она соскучилась. Она его любит, пытается заверить она себя. Она считает его хорошим родителем, коим он не является. Больше нет. Перед их чаепитием она никогда не снимает перчатки, только разглаживает те же складки на платье, которые существуют, волнами расстилаясь на её ногах. Улыбается. Гувернантки готовят еду и варят чай. — Тебе с молоком или без, отец? Он смотрит на часы, не на неё. — Как хочешь, родная. И Хелен тянет улыбку шире, отчего та выглядит так, что вот-вот порвётся. Такая фальшиво-приторная, в её исполнении даже приятная. Она действительно старается любить своего отца, но порою терпеть его просто невозможно. Да и он давно поставил работу превыше неё, развернув стрелки часов заранее вперёд и не переставив. Вот только когда от них останутся выцветшие чёрно-белые пятна на фотоплёнке, будут ли люди воспевать их семейную любовь в молитвах? Или она так и останется легендой, в которую он и она сами уже не верят, только вспоминают порою, как что-то правильное, нужнее кислорода?