Танец шаманов

Огромное лиловое солнце катилось за горизонт, оставляя за собой след из перистых облаков, лёгких, как молочная пенка. Сиреневые жуки и ярко-золотистые стрекозы длиной с локоть носились над водой юркими патрулями. Луффи шёл к хижине по колкой красной траве, едва её приминая. Они прибыли на этот остров по совету Шанкса: ему отсутствие левой руки орудовать мечом не мешало, хватало правой, он не видел смысла сюда плыть. Но Зоро с его стилем трёх мечей без руки было не обойтись. Фрэнки попытался сделать механический протез, но железо, нашпигованное механизмами и работающее на газировке, клинкам Зоро не нравилось. Чоппер перед высадкой на берег острова отвёл Луффи в сторонку. — Дела плохи, Луффи. Зоро не просто снятся кошмары. Он словно свеча на сквозняке, нестабилен и гаснет, — голос Чоппера тоже дрожал как свечной огонёк. — Зоро, дурак, уверен, что никому такой не нужен, и чем глубже уйдет в себя, тем сложнее будет его вытащить. — Тупой Зоро! Он мне всегда нужен, даже безрукий и безногий, — Луффи запнулся. Сейчас в нём говорили обида за накама, за его мастерство — и ещё то огромное чувство, что не вмещалось в него и отражением проглядывало в глазах Зоро. Оно незримо пузырилось на кончиках пальцев, на губах, заполняло голову светом и тяжёлой пустотой. Луффи принял бы Зоро любым. А вот мечника, который не справляется со своим мечом… Чоппер кивнул. — Хорошо, что ты понимаешь. Действовать нужно быстро и жёстко. Быстро, потому что почти не осталось времени, ему всё хуже, а жёстко — потому что иначе не достучаться уже! — Чоппер снял шляпу, утёр полные слёз глаза. И зло пробубнил: — Да и не поймет Зоро деликатного обращения, решит, что как с калекой сюсюкают. И вернуть ему смысл жизни должен ты, Луффи. Клятву он давал тебе. Ты — его капитан, Луффи. Его путеводная звезда! Луффи никогда не просил жертвовать собой за него, но готов был нести ответственность, преодолевать, становиться сильнее, побеждать. Только вот Зоро беспробудно пил и в чудесное восстановление на острове не верил, не верил вообще ни во что — и это было самое страшное; он наказывал сам себя за всё и сразу. Упёрся, что ничего ему не нужно, и хоть пробей головой Обратную Гору — не переубедить. Лучший в мире мечник не потерял бы руку? Будущий старпом не должен подводить капитана — будущего Короля Пиратов, и обязан быть его достоин? Клинки с трещиной — брак? Луффи наслушался этой херни вдоволь и ощущал себя закипающим котлом. Дверь в хижину была распахнута, свет вычерчивал фигуру Зоро — мятый цветной картон на циновках. Вокруг валялись пустые бутылки: сразу после швартовки сорвался. Удушливый запах алкоголя стоял вокруг, окружал Зоро панцирем. Луффи переступил через тело, открыл все окна, скрипучие и трухлявые: в воздухе повисла пыль, напоминая чердак, полный ненужных, забытых, поломанных вещей. Распинал бутылки и сел верхом на Зоро. Врезал ему. — М-м-м, ка-пи-та-ан. Принёс что-нибудь выпить? — Зоро, хватит пить. — Это всё, что я могу. Непосильно. Отказаться от мечты — хуже смерти. От слепой безнадёги в его голосе Луффи как молнию проглотил. Вцепился в культю Зоро, сжал так, что бинты окрасились в красное. — Зоро — мой мечник. Он принадлежит мне. И рука, которую он потерял, тоже моя. — И мы её просрали, — развязно и зло ухмыльнулся Зоро, переворачиваясь на бок. — Бай-бай, стиль трёх мечей. Я больше не твой мечник. Я тебе не нужен, капитан. Луффи дёрнул его обратно на спину, влепил по роже, в солнечное сплетение. Зоро мог бы увернуться, но вместо этого подставился — и с минуту задыхался от трёпки, длинно, рванно шмыгая носом. Луффи ухватил мощную загорелую шею, подобрал из-под носа кровавые дорожки языком и сунул его в рот Зоро, не целуя, а слизывая с зубов красную, отдающую кислым вином кровь. От бешенства перед глазами белело, пальцы тряслись, а внутри закручивался шторм, самый страшный на Гранд Лайн. — Ты мой, — выдохнул Луффи, и это было слово капитана. — От кончиков ушей и до ногтей на ногах, которыми ты топчешь ту же землю, что и я, Зоро! Чёрная с багровым ярость распирала рёбра, рвалась наружу, и такую же Луффи чувствовал в Зоро, Зоро, который в одночасье потерял всё. Свой стиль, свой путь, свой смысл жизни. Луффи не сомневался, Зоро в итоге что-нибудь придумает, будет драться ногами, если понадобится, ни Фрэнки, ни Чоппер со всеми своими знаниями тут не помогут. Но он не мог выносить ни секунды такого Зоро — разбитого, потерявшего волю, веру в них, веру в него. И если был хоть шанс всё вернуть — он вернёт. — Сражайся, Зоро! Надери этой херне зад! Проорать, выталкивая режущий звук из рёбер, вбить в тупую башку свою уверенность и веру, то, что видел и знал: Зоро особенный, даже без руки. Зоро ему нужен. Но вопль застрял в горле злыми слезами, и он вновь вцепился в перевязанную культю до побелевших пальцев. Угасающее солнце топило хижину холодным сиянием в мерцающих прожилках, и кровь на бинтах слабо светилась как жопка светлячка. — Отстань. — Зоро с лёгкостью отбросил Луффи: сил у него было с лихвой. — Думаешь, я не понимаю. Мне просто… я… — Он зажмурился, стискивая зубы, сжимая в кулак уцелевшую руку, — и махнул ею, разбрасывая и разбивая бутылки, рассекая кожу осколками. Веером брызнули капли крови. Луффи придвинулся и, взяв безвольный кулачище в руки, стал зализывать порезы. Провёл языком снизу вверх по бугристому шраму на торсе и, приложив ладонь к вздымающейся ходуном груди, осторожно позвал: — Эй, мне всё ещё нужен Зоро. Прямо сейчас. Прямо здесь. Хочу тебя. Вот таким, пропахшим вином и кровью, без руки. Хочу узнать, каково это, ведь ты принадлежишь мне, а значит, твоя рука — и моя рука. Несколько секунд Зоро невидяще смотрел сквозь него, потом скинул сапоги, стянул с себя штаны и последним — развязал кушак; снял всё, кроме трусов. Луффи сквозь хлопок сжал пока ещё безучастный член и крупные яйца в горсти, неаккуратно, наверняка болезненно — сквозь пьяную одурь ощущал ли эту боль Зоро? — и по-звериному искусал бугрящиеся мышцами плечи и шею, словно густо припорошенные загаром. Прижался лбом к влажной ключице и замер. Перед глазами как пелена колыхалась, в груди кипела кровь, будто при третьем гире. Зоро раздражённо поёрзал, понял, что Луффи клинит: с остервенением вытряхнул его из одежды и, перевернув на спину, оседлал. Сграбастал торчащий член, вытягивая — не особенно приятно, когда уже стоит, — и направил в себя. Шло туго, Зоро кривил рот, упираясь рукой в землю; бёдра у него дрожали, со лба срывались капли пота. Они давно не трахались, и смазки никакой не было, пришлось Зоро отпихнуть. Тот сполз к его ногам и, обильно смачивая слюной, вылизал член и заглотил, двигая головой резко, быстро — Луффи заворожённо таращился на эту жадную, бездумную ласку, приподнявшись на локтях. Солнце превращало Зоро в лилового монстра с чёрным языком и красными волосами — здесь всё было дикого цвета и со странными тенями, или это был образ местного божества? Зубы блестели жемчужинами, и Луффи поймал себя на мысли, что Зоро сожрёт его — и так отрастит себе новую руку. Луффи не знал, что указанное шаманом божество возьмёт в уплату, но отдал бы себя, не колеблясь. Когда Зоро смог принять в себя член, он усмехнулся как-то очень недобро, почти безумно — жажда и отчаяние в его взгляде царапали по живому — качнулся... и насадился рывком, обессленный Луффи только и смог, что хватать воздух ртом, стискивая влажные твёрдые бока ладонями. Завыло и засвистело в распахнутой настежь хижине, вспыхнул приторной горечью и нектаром густой запах цветов, загрохотали бубны туземцев, наполняя воздух мерным, утробным звуком. Снаружи и изнутри, инстинкты и мир перед глазами, всё перемешалось, стало одним. Вокруг летали сияющие точки-споры и плясали фигуры, сотканные из ветра, водили призрачный хоровод, в центре которого остались только они двое, их чувства, их ощущения, их кровь и плоть. И Луффи озарило, что божеству надо показать, как Зоро нужен Луффи, что они нужны друг другу, как парус и ветер, пусть даже трахаясь на циновках в хижине. Но не песни же ему петь, с какой-то дурной весёлостью подумал Луффи, как умеет, так и показывает, — и отдался диким волнующим движениям вверх и вниз. Зрение исказилось, как и звуки, что-то стало ближе, что-то дальше: Луффи будто надышался ядовитого дыма; протянул руку, ловя незримые молочные завитки, но поймал Зоро — тот хрипло вскрикнул, прильнул к ладони и тоже задвигался так, словно танцевал вместе с ветром. Это было так круто, так офигенно и красиво, что у Луффи внутри всё сдавило от необузданного восторга. Он раскинул руки и рассмеялся от души, и вторя его радости сквозь трухлявые доски прорастали крупные гроздья бутонов и нежные кружева — так цвели мандарины Нами. Вместе с диковинными цветами в окна и распахнутую дверь просочилась трава, словно тонкие лезвия, она опутывала, прорастала под кожу, напитываясь их кровью. Зоро потянулся к Луффи, и они переплели пальцы; Луффи вцепился в бинты на культе, привычно растянув свою руку. Чужая боль прострелила насквозь — и отступила. Извиваясь на нём, Зоро завыл странный горловой мотив. Луффи слышал его, когда Зоро сошёл с корабля на берег, стремясь остаться один. Тогда местные, чёрные, как эбонит, в бусах и перьях, танцевали вокруг деревянного божества, мало походившего на человека или зверя. Их шаман указал на Зоро и издал такой же странный певучий мотив. И сейчас, здесь, Луффи инстинктивно ответил божеству-Зоро тем же. Тогда Луффи спросил, что это значит. Шаман ответил: божество вернёт ему руку, но потребует плату, они потом поймут, какую. Смогут заплатить, значит, достойны. Сейчас же в том божестве виделся Зоро, сильный, зыбко красивый, с мерцающей золотом влажной кожей, а травы, как множество гибко переплетённых рук, извивались вокруг живым ореолом. Само божество вошло в него, чтобы излечить. Хижина затрещала под натиском травы — та лезла во все щели тугими лозами, розоватым лишайником и густым мхом цвета бычьей крови, взрывалась пучками и кишела листьями. Всё гуще, энергичнее, сочной влажной мякотью и узорным окладом, бурной пеной и робкими усиками. И вдруг взметнулась высокой штормовой волной, спеленала их обоих в живой кокон. Тёмное и звериное толкнуло Луффи опрокинуть Зоро на спину. Перевернув на живот, он укусил Зоро за ягодицу и провёл языком по солёной расщелине. Подхватил под бёдра — и ухнул в бездну сумасшествия. Трахал и грубо, и нежно, и бездумно, не щадя обоих, повторяя имя, как заклинание, как священную мантру. Зовя, прося, приказывая, преклоняясь. Зорозорозорозоро. Острая волна затопила изнутри жизнью и смертью: из глаз и ртов, из старых ранений и новых порезов, из их носов и ушей потекло свежее, алое; оно сворачивалось жгутами и проникало под повязку на культе Зоро. Проросшая внутрь трава затвердевала воском — кости, кровь — нарастала волокнами сверху, слой за слоем, в мышцы, в кожу, гладкую и непривычно светлую. Луффи мутило от запаха цветов и крови, от какого-то неземного удовольствия, которое дарил ему Зоро. Зоро, который слепо шарил вокруг и беспорядочно задевал его руками, двумя руками! Луффи смял его горячие ягодицы, захлёбываясь мешаниной из ощущений и чувств, протискиваясь, казалось, членом до самых рёбер, до сердца — и кусая Зоро между лопаток, а тот прижимался теснее и просил: «Да, да, ещё, Луффи, ещё». И когда оргазм ударил молотом по голове, он выплеснулся мучительным экстазом, судорогой, а потом рухнул на спину Зоро, мертвецки пьяный от счастья, от любви, от безграничной на двоих веры, ленясь даже моргать. Солнце уже село, опустела и погрузилась в сумерки хижина, и только осколки бутылок тускло мерцали в свете зелёной луны. — У нас получилось, Зоро, — шумно, с трудом проталкивая вдохи и выдохи, прошептал Луффи и сжал новую целую руку Зоро. — Да, капитан, — просипел тот и ухмыльнулся. Озадаченно уточнил: — Но почему? Почему божество требовало в жертву… ну… это? — Вождь говорил так, что я через слово на третье его понимал. — Луффи поворошил волосы на затылке и натянул на себя соломенную шляпу. — Но мне теперь кажется, что жертвой была, м-м-м... вера. Да, она самая. Ну, ты ведь поверил в меня и моё желание, а через это — в себя... И в наше будущее на двоих. Ты ведь не уйдёшь теперь? — И этот вопрос больше не царапал горло, не перекручивал лёгкие. Зоро кивнул. — Боги питаются верой, — Луффи казалось, что его горло онемело, а язык двигался против воли; слова соскальзывали гладко, плавно, странно гулкие и чужие. — Она живёт в каждом камушке и каждой травинке этого места. И в нас. — Я думал, мне это глючится. Всё это. И ветер, и божество, и… ты. — Зоро посмотрел на Луффи и сжал в кулак отрощенную руку. — Я тебя больше не подведу. — Я знаю, — улыбнулся Луффи, потянулся, сбросил шляпу на доски хижины и сонно проговорил: — Только сначала мы выспимся. Дорога обратно будет весёлой, — он хихикнул, — нам придётся переносить дурное настроение Нами. И Санджи, ты весь запас выпивки извёл, знаешь? Зоро трагично застонал, сгрёб в сторону бутылки, подстелил своё кимоно и поманил Луффи к себе. — Капитан позволит мне разделить с ним мое скромное ложе? — Ты это у Брука подцепил? — Луффи рассмеялся, стягивая с себя уже надетую было рубашку, чтобы кожа к коже, чтобы чувствовать, знать — Зоро рядом. — У нашего паршивого кока, — проворчал Зоро, укладываясь на «ложе», которое от его кимоно мягче не стало. — А-а-а-а, — Луффи зевнул, притёрся голой спиной к груди Зоро, обвил себя его руками — и соскользнул в сон, где красные травы сплетались в фигуру, а она смеялась и распадалась под дуновением ветра, и высокие травы плясали под звуки бубнов.