Охота

Звук выстрела пронзил тишину чащи, перекрыв воркование птиц и перешёптывания листвы. Стая черных ворон возмущённо сорвалась с верхушек деревьев к небу, раздражая своим скрипучим голосом округу. Сильные копыта породистых скакунов выбивали землю под пьяный смех королевских рыцарей. Один из них, высокий пепельноволосый воин, воинственно поднял над головой тушу птицы, тряся ею. – Вот это жирная, просто посмотри! – Хайзаки, угомонись, это не твоя добыча, – Шого сплюнул под ноги старшему рыцарю, оскаливая передние зубы. – Вот именно, сначала сам что-нибудь путное подстрели, а потом хвались. – Да я вас всех сейчас, – зашипел парень, хватаясь за рукоять меча, но рука дрогнула из-за задорного свиста, стрелой пронзающего пространство вплоть до этой самой поляны. – Что, Хайзаки, уже в открытую воруешь заслуги других? – Вам показалось, Ваше Величество, – пепельноволосый покорно склонил голову перед молодым королём, ловко спрыгнувшим со своего коня. Брюнет похлопал животное по шее, стреляя пронзительными синими глазами в сторону подданного. По поляне растеклась аура бесспорного предводителя, заставляя всех невольно склонить головы, пусть и еле заметно. – Уверен? – голос короля звучал надменно, и взгляд точно такой же. Как на добычу. С легкой долей иронии, он показывал в синеве своих очей участь Хайзаки, если тот выкинет глупость – жестокую, беспощадную участь. И плевать, что оба альфы – Шого ему не ровня, и никогда не будет. Никто из присутствующих. – Абсолютно, – говорят, что если не хочешь провоцировать зверя – не смотри ему в глаза, и именно сейчас рыцарь решил следовать общепринятому правилу, не поднимая головы на короля. Аомине довольно хмыкнул, обводя взглядом притихших воинов. Его боялись многие, кидаясь тихим "Монстр" в спину. То и дело до ушей доносились вопросы, а человек ли он вообще. С ним не хотели лишний раз вступать в бой, почти всегда сдаваясь при первой же возможности. А в молодом короле, только год назад взошедшем на трон, чувствовалась запертая в золотую клетку жажда. Жажда сражений, приключений, интерес к далёким странам, бурлящий поток раскаленной лавы, которую тщательно сдерживали, остужая правилами этикета и прочей мишурой обязанностей наследного принца. Животная энергетика сдавливала горло противникам, вытаскивая страх нить за нитью из переплетающихся нервов. С Аомине Дайки старались не связываться. Жить всем хотелось. – Думаю, на сегодня хватит, – насмешливо бросил Дайки, одним движением взбираясь на гнедого скакуна. – Пора домой, джентльмены. Рыцари весело захохотали, один за другим седлая лошадей. Охота длилась, без малого, четыре дня, каждому хотелось домой, под шелка своих омег, в их нежные руки и объятия. Ну или просто развлечься с кем-нибудь. Если посудить, то у них всегда с кем-нибудь. Даже браки – и те такие же. Найти свою пару в этом мире, которая потом будет бить пафосом из каждой буквы слова «Истинные», очень сложно. Невозможно практически. Если Дайки пороется в закоулках памяти, то он вспомнит, как покойная мать постоянно убегала куда-то и возвращалась лишь под утро. Возвращалась и отдавала через тепло кожи замку запах чужого альфы, но отец всегда молчал. Аомине вдыхает сладковатый запах цветущей дикой яблони, прикрывая глаза. Вечер мягко переступает с лапы на лапу, крадучись по лесу, и воины решают заночевать здесь. Уже через полчаса подстреленная дичь жарится на вертеле, истекая соком прямо в пылающие отростки пламени, бьющего беспорядочными искрами во все стороны. Рыцари смеются, громко обсуждая всё и вся, скрывая усталость под пьяным румянцем щёк. Шуточные дуэли сопровождаются неровными звуками сталкивающихся клинков, но брюнет сидит чуть поодаль от своих подданных, наблюдая за всем этим с прищуром. Интерес Аомине к боям растворяется так же, как последние весенние дни растворяются в жаре наступающего лета. Скучно. Будто жизнь обтекает его, при этом оставляя в гуще событий, но не давая желаемого. Все стало слишком плавным, слишком неторопливым, слишком скучным. Ни что не сотрясает нервы парня, не будоражит уже застоявшуюся в медленном темпе кровь. Сердце стучит одинаково двадцать четыре часа в сутки, и Аомине смотрит по сторонам. Почти все достойные соперники, бывшие друзья, с которыми вместе сбивали ладони, раздирали коленки в кровь, – и те разбежались, присылая редкие письма и обмениваясь едкими комментариями на балах у общих знакомых. Это всё претит, подбивает к горлу склизкий ком разочарования. Скука оседает на легких, отпечатывается в складке меж бровей, и не хочет вылезать из Аомине. Он тяжело вздыхает, лениво поднимаясь на ноги. Рыцари даже не замечают, как фигура их предводителя скрывается за ребристыми стволами старых деревьев. Ветви хрустят под тяжёлыми сапогами, король упрямо идёт глубже в лес, спугивая мелкое зверьё. Шум его отряда слышится всё меньше, заглушаемый растительностью. Мимо пробегает что-то намного больше лисы, или даже волка, и Аомине замирает. Ладонь обжигает прохлада рукояти, каждый нерв, каждая клетка напрягается, перестает дышать. Что-то неуловимое скользит мимо в воздухе, маяча пёстрым хвостом, не дается, и к горлу подбирается рвущаяся наружу злость и неясное возбуждение. Дайки слышит человеческий топот и бесшумно двигается к звуку. Между деревьев вырисовывается высокий силуэт, прислушивающийся ко всему. Брюнет останавливается за деревом, когда незнакомец наклоняется вперёд, принюхиваясь. По раздражённому фырканью понятно, что его раскрыли. Но это не важно. Запах незнакомца, слишком слабый, перекрывался ещё десятками других, раздражая рецепторы своей головоломкой. Король кидается к силуэту и прежде, чем человек успел среагировать, сбивает того с ног, прижимая лопатками к сырой земле. Скулу обдает резкой вспышкой боли, Аомине тут же пихают в грудь и выбираются из-под тяжести тела брюнета, но последний хватает беглеца за лодыжку, опрокидывая назад и снова взбираясь. Чужие руки вжимаются в траву сильной хваткой, и незнакомец под ним ерзает, недовольно морщась от впивающихся в спину камней. – Сволочь… – шипит парень, заглядывая Аомине в глаза. – Я тебя повешу, – король сплевывает кровавый сгусток, сжимая бледные запястья ещё сильнее. У чужого зрачка вызов полыхает языками алого пламени, мысленно сжигая брюнета дотла. На смуглом лице вспыхивает удивление, тут же сметаемое азартом и злостью. – Отпустил! – парень под ним извивается, ударяя Аомине коленом по спине, почти освобождает одну руку, но тишину леса разрывает гортанный рык, и человек невольно притихает. Огонь в глазах дрожит словно от порыва ветра, но потом тут же выравнивается. Аомине смотрит на разметавшиеся по траве рыжие пряди, явно давно не стриженные, на чудные раздвоенные брови, и хрипло смеётся. В карминовом взгляде проскакивает недоумение, бледные щеки покрываются возмущённым румянцем. – Какого чёрта ты смеёшься?! – Чудовище косматое. Парень давится воздухом. Руки дергают из хватки ещё напористей, рыжий скалит зубы и пытается стукнуть короля ногами, головой, чем-нибудь, лишь бы стереть эту ухмылку с красивого лица. Бесит. – Да угомонись ты, – Дайки начинает закипать, на запястьях расцветут разноцветные бутоны синяков от пальцев, не сегодня, так потом. – Угомонись, чёрт тебя дери, и я оставлю тебя в живых! – А ты у нас кто, раз распоряжаешься чужими жизнями? – незнакомец не замирает ни на секунду, выплевывая слова в лицо противнику. – Слезь, кому сказал! Дайки щурится опасно, глаза становятся холодными, и блеск в них жестокий. Напоминает сапфиры, сверкающие боками в королевской сокровищнице. – Лучше скажи мне, кто ты? – голос становится ровнее и жёстче, между кустами пробирается аура альфы, прибивая колами к земле. Рыжий невольно сглатывает, ладони намокают, но он не отводит взгляд. А Аомине всё ещё преследует это странное чувство, будто жар растекается по венам, не минуя ни единого места в теле. Что-то в этом парне приковывает, заставляет до хруста сжимать запястья, втягивая ноздрями каждую нить запаха, разбивая её на частицы. Парень не альфа точно. – Я не буду перед тобой отчитываться. – Знаешь, – брюнет окидывает его оценивающим взглядом, – Всё и без этого ясно. – Что тебе ясно? – незнакомец рычит, и, Аомине готов поклясться, на секунду глаза вспыхивают алым светом. А ясно действительно много. Ясно по старой, потрепанной дешёвой одежде, по босым ногам, по мазкам пыли на щеках. – Бродяга, – парень замолкает, тяжело метая карминовые стрелы в лоб Дайки из-под странных бровей. Шумное дыхание висит под кронами деревьев. От рыжего пахнет костром, пылью и чем-то ещё, дразнящим разум одним своим существованием. – И как же тебя зовут, чудище? Парень упрямо молчит, уже не вырывается, но это не успокаивает интуицию альфы. В глазах всё ещё бурлит лавой вызов, и ничего ещё не кончено. Это радует, радует до весёлого хохота и глупого желания прыгать. Аомине Дайки стало интересно. Действительно интересно. – Молчишь? Ну молчи, – король наклоняется, утыкаясь носом в огненные вихры, и вдыхает всей силой лёгких, заполняя всё чужим запахом. Лес. Этот парень пахнет лесом и немного цветущей вишней, еле уловимо, но доводя до дрожи вдоль хребта, до намокших ладоней. – Какого ты творишь? – парень под ним ёрзает задницей по траве, делая слабые попытки вырвать руки. – Заткнись, – запах взрывается яркими вспышками, отражается в застывшем напряжении. Омега. Смеяться или плакать. Парень почти одного с ним роста, явно не хилый, красавец-альфа, а тут вот оно как. Тихий, робкий запах омеги пробивается ростками сквозь дым и пыль, опадая в глотке, врываясь под кожу, вплетаясь в венозные корни и Аомине кажется, что останется там навсегда. – Отпусти меня, – звучит надрывно у самого уха. – Отпусти, я сказал! – Имя. – Твою мать, – шипит парень. – Кагами. Кагами Тайга, теперь доволен? – Относительно, – Аомине опаляет дыханием ухо, спускаясь к шее и вдыхает у плеча, прикрыв глаза. Кагами чувствует, как звериная ярость альфы переливается возбуждением, к горлу подкатывает паника. Паника оттого, что он по природе своей должен повиноваться. Ту мелкую визжащую сущность, сидящую внутри, не волнует ни гордость, ни справедливость. Омеги – слабый пол. Их место под альфами, и чхать всем на мнение Тайги. И вот сейчас эта самая омега в голове чуть ли не захлебывается в криках, тянется загребущими лапами к сильному свободному альфе, и, что самое страшное, Кагами тоже тянется. Это как удар под дых, как раскат грома – неожиданно. Он чувствует, как мурашки по всему телу от горячего дыхания вбивают чужой запах. Гроза. Как воздух перед грозой, с привкусом стали и битвы. Запах дурманит обоих, ночь плывет перед глазами. Но если Аомине не против, то в планы Кагами это не входит. Это чувство для них в новинку, но рыжий не будет Кагами Тайгой, если позволит этой сучке внутри взять верх. Аомине вызвал в нём ненависть и желание взять меч с первого столкновения взглядами, и опустившееся помутнение ничего не изменит. Он резко кусает Дайки за плечо, вырывая руку и смазано ударяет по скуле. – Сгинь! – одним ловким движением Кагами меняет положение, и теперь нависает над шокированным брюнетом, хрипло дыша. – Знаешь, а так тоже неплохо, – ловкие руки пробираются под рваную рубаху, Кагами вздрагивает всем телом, покрываясь мурашками от легкого прикосновения. Воздуха становится меньше с каждым миллиметром кожи, который очерчивают смуглые пальцы. У Тайги острые кости выглядывают из-за пояса грубой ткани штанов, кожа натягивается на ребрах, но мышцы есть в этом теле. Аомине пользуется выпавшим из мира Тайгой, и опять подминает его под себя, наваливаясь всем телом. Парня будто вырывает из дрёмы, и он начинает вырываться, кусая Аомине, ударяя по всему, до чего может дотянуться прижатыми конечностями. – Да лежи смирно! – рявкает Дайки и, к его удивлению, тело под ним действительно замирает, повинуясь повелительным ноткам и давящей ауре. – Я даже постараюсь не делать больно. Наверное. – Скотина. – Шавка, – И Кагами действительно скалится бродячим зверем на слова короля, мечась меж двух сжигающих внутренности огней: один кричит «Убей», а второй кричит «Сдайся». И он впервые в жизни не знает, чего он хочет больше. Вырывается чисто из упрямства, наблюдая, как синева глаз напротив наполняется бешенством вперемешку с желанием, вот-вот гляди и перельется. Запах альфы забивается в ноздри, пускает корни в сознание, вспыхивая сотнями «Хочу». Это что-то дикое, что-то непонятное, что-то новое. – Ну так что, будешь хорошим мальчиком? – Сгори в аду. Аомине рычит, до хруста сжимая ворот рубахи, пока чужие руки так же сжимают его шею. Брюнет смачно прикладывает чужим затылком об землю, хватка рук ослабляется, и Дайки рывком одёргивает их от себя, срывая с пояса кожаный ремень и завязывает красные запястья рыжего у него над головой. Пальцы перебирают огненные вихры, резко стискивая их на затылке в кулак. – Я предупреждал, – хрипит он прямо в ухо, обводит языком ушную раковину. Тайга впивается ногтями в собственную кожу, сдерживая вздохи. Всё вокруг будто бы пропитано грозой, на языке катается металлический привкус, а все мысли уходят пьяной походкой из головы, оставляя следы злости и нежеланного возбуждения. Он всё ещё вырывается, когда до невозможности горячая рука шарит по натянутой коже, оставляя после себя горячие узоры по всему телу. Второй рукой Дайки держит его руки, а ноги не слушаются, будто свинцом наполнились. – Сгинь. – Заткнись, – Аомине сжимает твёрдый сосок, от чего рыжий выгибается дугой, хватая ртом воздух. – Да твою же… – Слова обрывают на полуслове, накрывая звуки обветренными губами. Язык Аомине извивается во рту, исследуя всё, до чего может добраться, а Тайга буквально плывёт, готовый растечься по земле и впиться в неё, исчезая между корнями. Он пытается ударить брюнета по спине, но выходит неловко и неуверенно. – Когда ты успокоишься? – Дайки смотрит глаза в глаза, горячим дыханием спрашивая, оставаясь слишком близко. – Когда ты сдохнешь, – вылетает в поцелуй на выдохе. Синие глаза разрезают кожу, снимая ленту за лентой, добираясь до трепещущего и сжимающегося внутри. У правителя желание вырвать, и никому не отдавать, не показывать. Он покрывает бледную шею пятнами болючих засосов, Тайга вырывается всё неуверенней, осыпая проклятиями и требованиями отпустить. А потом сам невольно тянется за ниточкой блестящей слюны, словно мост между их губ, которая является свидетелем второго поцелуя, когда борьба идёт практически на равных, а тонкая кожа прокушена до крови. Парень чувствует, как в паху скапливается возбуждение, как волнами накатывает запах альфы, ещё более разгорячённого, и голос здравого смысла осуждающе тлеет, когда по внутренней стороне бедра скатывается первая капля вязкой смазки. Хочется отдаться этому выскочившему из-за дерева безумцу, а ведь он даже имени его не слышал. Дать себя распотрошить, вывернуть на изнанку, отдать душу на хранение, доверяя самое ценное, даже если оно разлетится уходящей весной. И в тоже время избить до полусмерти, если не намертво, стереть прикосновения вместе с кожей. А руки Аомине всё ещё блуждают по бокам, грубо сжимая соски, царапая короткими ногтями кожу на костях. Худой, но не слабый, откормить бы этого Тайгу и цены, как воину, не будет. Их возбуждение, казалось, вибрациями отталкивалось от каждого дерева. Настоящий запах Тайги выбрался из-под слоя дыма, отравляя каждую клетку Дайки, когда хотелось искусать, чтобы в каждой метке вопило «Моё». Он сильнее сжал руки всё ещё трепыхающегося и протестующего Кагами над головой, одной рукой развязывая завязки на штанах. Сквозь туман рыжий почувствовал, как ткань соскользнула вниз, и, словно на мгновение отрезвев, дотянулся до руки короля, чудом не свернув себе шею, больно кусая альфу. Он не знал, откуда в нём силы сопротивляться, может, остатки гордости двигали конечностями и клочками мыслей, или ещё невесть что, но руку брюнет одёрнул. Это было мгновение надежды, глоток свежего воздуха, но взмах ладони рассёк воздух, оставляя на его щеке красный след. – Я же сказал, сука, лежи смирно, – и вот тут стало обидно. Кто они вообще друг другу такие? Кто такой этот парень, что позволяет так себя вести? И какого чёрта сам Кагами ему это разрешает? Аомине ведёт языком от впадинки между ключиц вверх по шее, оставляя поблескивающую в темноте дорожку. Он наваливается всем телом на вырывающегося Кагами, резко срывая штаны вниз. Щеки рыжего горят, к обиде прибивается стыд, когда горячие пальцы очерчивают колечко сжатых мышц, собирая смазку. – И вот нужно выпендриваться? Ты же мокрый, как последняя блядь, – на это Кагами только рычит, пытаясь ударить Дайки головой в лоб, но лишь пьяно заваливается назад. – Но-но, дальше самое интересное. Голос самого правителя срывается, хрипит на грани, и ему уже всё равно, даже если сюда придёт весь его отряд. Хочется оттрахать этого оборванца, чтобы тот наконец-то выпустил стон, сорвал голос и просто не смог встать. Пальцы проникают внутрь, где жарко и мокро, растягивают нежные стеночки, и парень под ним уже не столько вырывается, сколько извивается, словно не определившись, чего хочет: уйти от прикосновений, или только сильнее насадиться на уверенные пальцы. Смазка неприятно стекает по ногам, холодя кожу с дуновениями ветра. Его разрывает, тянет из стороны в сторону руками собственных чувств, но когда Аомине находит простату, они все разом уходят на второй план. Кагами не успевает закусить губы, стон вылетает в ночное небо, теряется меж листьев, и Аомине похож на дьявола в этой темноте, сверкая глазами и улыбкой. Хотя он сам уже на пределе, чудом не срывается, втягивая носом запах омеги так, чтобы заполнить им всё внутри. Ещё ни один аромат не дурманил его так сильно, не вызывал электрические импульсы, не проникал в каждый нерв, сплетаясь с ними. Тихие, еле слышные стоны срывают крышу и Дайки, приспуская свои штаны, рывком входит в анус рыжего. Кагами шипит от не шибко приятных ощущений, а у Аомине перед глазами тысячи всполохов, руки дрожат, и чтобы не рухнуть, он сильнее сжимает чужие руки, второй рукой накрывая покрасневшую щеку. Внутри горячо, мокро, узко, и просто так, что передать нельзя. Взгляд Кагами мутный, пьяный, абсолютно непонятный. Скажи ему сейчас «Умри», он бы послушался. Дайки бы умер сейчас за него точно. И убил. Брюнет проводит пальцами по губам парня, с первым толчком между них проскальзывает ещё один стон. Аомине отпускает руки Кагами, сжимая пальцами бёдра. Он толкается в выгибающееся тело всё сильнее и быстрее, впиваясь в шею, кусая на грани. Чувство, что у них сейчас всё на грани – прикосновения, стоны, весь мир. Горячие стенки плотно окутывают член Аомине, Тайга узкий до одури, и сам весь такой же – дикий, яркий. Король не помнит, чтобы у него хоть раз такое было, сколько бы любовников не прошли через его постель. Он чувствовал каждую эмоцию парня под собой, ловил каждый его стон, словно все ощущения на двоих. Толчки быстрые, грубые, буквально звериные. Каждая мышца напряжена у обоих, нервы сплетаются, разбивают кожу, прошивают вдоль и поперёк. Аомине накрывает твёрдый член Тайги своей рукой, двигая ею под собственный ритм. Рыжий хрипит, рычит, выгибается до хруста позвонков, а Дайки вторит ему рычанием и стонами в шею. Он успевает выйти из узкого отверстия до того, как кончить внутрь, заполняя рыжего своей спермой, скручивая тепло узлом, и, возможно, их самих. Они изливаются одновременно, белые капли оросили живот и потрёпанную одежду Кагами, пальцы Аомине. Перед глазами взрываются солнечные системы, конечности дрожат. Трава удивительно мягкая, когда Дайки перекатывается на спину, а рыжий всё ещё лежит, отвернувшись в другую сторону. Сперма стекает по бокам, смазка застывает между ног, липнет к коже, тело горит. Руки онемели, запястья покалывают, расцветая алым восходом вокруг ремня. – Аомине. – Что? – рвано произносит Тайга, еле фокусируя взгляд на растрепанных волосах и довольном лице брюнета. Тело не слушается, и, кажется, если сюда прибежит стая волков – он не сможет убежать. – Аомине Дайки. Зовут меня так. ~~~ Весь замок в шоке, когда с королевским отрядом в ворота буквально затаскивают высоко грязного юношу. Он сдувает рыжие пряди с глаз, рычит, пинается, и пытается убить Аомине минимум дважды. Но тот спокоен, на редкость добр. Тайга не доверяет слугам, моется самостоятельно, а из оставленной ему одежды надевает лишь белую рубаху и штаны, оставляя всё остальное лежать одинокой кучей. Уже через два дня Кагами Тайгу знают все жильцы замка – от советников, до конюха. Тот громко кричит, проклинает их короля, и скалится на всех хищником. Даже успевает подраться с Шого, и остаётся жив только благодаря Аомине, но тот не слышит в свой адрес и слова благодарности, лишь неразборчивое бурчание. Любой бы разлагался уже в земле за такое обращение, но этому рыжему всё сходит с рук. Кагами ходит под стенкой, днями путешествует по царству Морфея, ночью живёт. Общается только со слугами и спит с ними же, и те уже перестали его опасаться. Хмурый и высокий, новенький редко улыбался и постоянно ругал правителя, от чего слуги разбегались в ужасе, но потом тут же возвращались, потому что этот малый, как оказалось, чудесно рассказывает истории. А Дайки следил за ним на расстоянии, наблюдая, как сходят синяки с рук, отмахиваясь от зубоскалящего Имаёши. Он не понимал, что рвануло его привести это рыжее недоразумение в родные стены, дать крышу над головой и не прибить как муху при первой же выходке. Подданные молчали, обходя стороной и новенького, и молодого короля, между которыми клокотало звенящее напряжение. Казалось, нити, которые овивают их лозами, сталкивая в длинных коридорах, видят все. Так проходит неделя, синяки пожелтели, отголосками напоминая о произошедшем в лесу. Аомине и Кагами не общались нормально, только ругались так, что знал весь замок. И в такие моменты хотелось прижать рыжего к стенке, вытрахать из него всю спесь, а потом закрыть за самым тяжёлым замком, никого не подпуская. А если кто и подойдёт – руку откусить, отправить на эшафот или скинуть в морскую пучину. Они искали встреч, сталкиваясь неловкими взглядами как подростки, прячущиеся под лепестками садов цветущей вишни. И повсюду за ними следовал запах. Он впитался в волосы, в кожу, стал частью собственного аромата. Рыцари чувствовали омегу, но никто не решался подходить, потому что обрывки запаха альфы шли с Кагами нога в ногу, закрывая под куполом. А Аомине просто медленно сгорал, чувствуя кончиками пальцев чужое присутствие, храня на коже запахи леса и цветущего сада. Когда всё меняется, не замечает никто, кроме этих двоих, которые закопали это в себе, прибив сверху другими желаниями. Кагами хотел убить, а Аомине – раскрошить, оставляя каждый осколок себе. Почти безумие, немного помешательство. Под кожей кипит, шипит, грозит прорвать мембраны кислотными каплями ревности, когда Аомине беседует с миловидным омегой, идеальным по всем параметрам. Хрупкий, бледный до скрипа, голубые глазищи из чистейших капель продираются сквозь тернии в самую душу. Идеальная партия для короля. И дети у них красивыми будут. Тайге хочется раскрошить тонкие кости голубоволосого гостя. Он первый раз нарывается на спарринг, а Дайки чувствует, как внутри сжимается кольцами рёбер и давит, когда к нему прибегает лекарь. Он тогда не кричит ни на Кагами, ни на рыцаря, просто смотрит на первого тяжёлым взглядом, что впору брюхо себе вспороть, и хлопает дверью лазарета. – Аомине… – Я занят, – каждый раз слышит Кагами со следующего дня. Раны пустяковые, и, если посудить, то он не должен искать встреч с королём, а желания извиниться и перекрыть обиду вообще не должно быть. Но оно есть, и рыжий бесится, обходя королевские покои десятой дорогой, загружая себя работой, помогая всем и вся, и постоянно чувствуя прожигающий взгляд между лопаток и запах грозы. Когда руки грозятся отвалиться от особо трудного дня, по голове ударяет осознанием, что за все эти дни он ни разу не попытался сбежать. Убить пытался, сбежать – ни разу. И вот она, стена, вскарабкался по стволам, прорастающим вдоль кирпича, и свобода, хоть лёгкие разорви воздухом. Он уже подходит к стене, неуверенно скользя пальцами по шершавой поверхности. Лопатки горят, и Кагами почти оборачивается, почти встречается с синими глазами в окне, но его окрикивают. Рыжий обещает себе сбежать, но не сегодня. Падают последние лепестки вишни, когда он идёт обратно. Когда внизу живота всё скучивается в тугой узел, а по ноге стекает горячая смазка, Тайга готов биться головой о стену, потому что как он мог забыть. Течка. Желание захлёстывает, сжимает горло тугим ошейником и хочется, чтобы его взяли хоть на полу, хоть на кухне. Где угодно, вообще без разницы. Но на ум приходит один лишь Аомине, тело само вытаскивает из памяти горячие прикосновения, разливая их наслаждением по венам. Никого кроме Дайки нет в его голове. И во всем этом замке, потому что каждый угол, каждый кусок ткани пропитан запахом правителя, дурманя сознание. Аромат самого рыжего усиливается, становится ярче, желаннее. Альфы обходят его стороной, сжимая трясущиеся руки, потому что Аомине бывает безжалостнее самого опасного врага. Запястье обдает жаром, сквозь пелену шатающийся Тайга видит смуглую ладонь. Дайки смотрит прямо в глаза, утыкаясь лбом в лоб, тяжело дышит. Запах заполняет всего его, не оставляя ничего, кроме красного Кагами, которого шатает в пьяном бреду. Синева морей прячется за дрожащими веками, когда Дайки утыкается в чужую шею, впитывая в себя невидимые импульсы, исходящие от рыжего. – Аомине… – Заткнись, – Крепко сжимая чужую руку, он бежит по лестницам, чуть ли не сбивает слуг, и только когда за ними захлопывается тяжелая дверь его спальни – успокаивается. Запах вишни и шум леса пробирается под каждую тумбу, прячется за шторами, выцарапывая себя везде. Молодой король мягко толкает юношу на огромную кровать, нависая сверху. Кагами зарывает пальцы в тёмных волосах, притягивая парня к себе. Ровным голосом Тецу на задворках сознания альфы звенит «Иди к нему и не отпускай, Аомине-кун». Стаскивая рубашку с Тайги, он с силой сжимает его бёдра, затягивая в медленный поцелуй, не такой, как в лесу. Этот тягучий, словно патока, такой же крышесносящий, дробящий мысли и остатки разума. Руки скользят по рёбрам, где-то между строчек отмечая, что рыжий явно набрал массу, и мышцы рельефом уже выделяются на сильном теле. Он покрывает поцелуями от губ до резинки штанов, оставляя красные следы зубов как метки на бледном фоне. Пальцы переплетаются, дыхание скрепляет цепями, в этот раз всё острее, всё полощет лезвием по комкам нервов, взрываясь фейерверками. Аомине накрывает губами ключицы, рассыпая на них свои поцелуи-укусы. Он нервно стаскивает свою одежду, пока Кагами дрожащими пальцами пытается снять свой ремень. Они остаются совсем без одежды, и это всё по-другому. Кожа к коже, лбом в чужой мокрый лоб. Сталкиваться губами, искусывать в кровь, изучать, бороться за первенство. Аомине накрывает член Кагами своей ладонью, большим пальцем собирая сочащееся семя, медленно двигая рукой по нежной плоти. Дайки перекатывает крупные яички в ладони, ловя губами каждый стон извивающегося Тайги, который исполосывает короткими ногтями смуглую спину. Длинные пальцы проникают в сжимающуюся дырочку, не требующую никакой подготовки. Смазка впитывается в простыни, как запах течного омеги в холодные стены. Его омеги. Кагами принадлежит Аомине, каждой клеткой, каждой отметиной на теле, каждой царапиной. Прикосновения порхают огненными бабочками по телу. Дайки входит в Тайгу, и тот дрожит, тянется к нему, рисуя языком по смуглой шее и оставляя темнеющие следы зубов. Молодой правитель не выдерживает, тут же срываясь на быстрый темп, вбивая толчками рыжего в дорогие ткани. Крупный член растягивает нежные стенки, каждый раз попадая по заветной точке, когда Аомине нашёл нужный угол. Кагами готов сорвать до хрипа горло, рассыпаясь чистым удовольствием, просыпаясь бусинами сквозь смуглые пальцы, которые сейчас сжимают его бедра до синяков. Дайки рыком впивается в шею Кагами, цепляясь зубами, от чего рыжий вскрикивает. Рот наполняется металлическим привкусом чужой крови, и их обоих прошибает разрядами тока по телу, словно сплавляя их в одно целое, скрепляя чем-то невидимым за конечности. На коже краснеет след от чужих зубов, из разряда тех, которые на всю жизнь и не закрашиваются чужими прикосновениями. – Дайки, – хрипло выдыхает рыжий, запрокидывая голову. Тайга пихает любовника в грудь, опрокидывая на спину. Забираясь на Аомине, парень обнажает зубы в похотливой улыбке, и, мазнув по чужим губам своими, насаживается на член Дайки. Кагами выгибается, упираясь руками в грудь брюнета, а тот готов отдать всё королевство за это рыжее недоразумение. Тайга начинает медленно двигаться, постепенно наращивая темп, запоминаясь на дне синих глаз таким: напряжённым, мокрым, насаживающимся на его плоть, с краснеющими щеками и кляксами засосов и укусов на теле. Полностью принадлежащим ему, Аомине Дайки, от кончиков рыжих волос до пальцев на ногах. Сжимая сильные бедра, Дайки толкается вверх, ещё глубже, стремясь наполнить всего рыжего только своим запахом, чтобы никто даже не дышал в его сторону. Тайга помогает себе рукой, надрывая голос. Оргазм обрушается на них цунами, выбивая дух, Аомине с глухим стоном кончает глубоко внутрь, и Тайга чувствует, как горячая сперма заполняет всё внутри, обжигая, скручиваясь в узел, дробясь на мелкие оргазмы, прошибающие мокрые тела. – Тайга, иди сюда, – рыжий сваливается на Аомине сверху, закидывая на него ноги, когда тот прижимает Кагами к себе. У Тайги на каждом позвонке горит имя Аомине Дайки по буквам, он выхрипывает эти буквы одна за другой в смуглые ключицы, выводя на груди, ниже по крепкому прессу своё собственное. Кажется, таких как они называют истинными, когда хочется убить, разобрать, пустить яд из своего запаха во внутренности, запереть в подвале и просто никогда не видеть. И в тоже время перегрызть самую толстую глотку за это ходячее чудовище, потому что так нужно. ~~~ Жильцы замка, каждый как рак красный, выглядывают из-за углов, не решаясь подойти к королевской опочивальне. На стоны, доносившиеся оттуда все три дня, альфы улыбались, тыкая друг друга в бока, а омежки пробегали мимо, стыдливо пряча лица. Имаёши топтался у порога, всё-таки открывая дверь с глубоким вздохом. Все дорогие ткани и дерево было пропитано симбиозом запахов двух душ и сексом. Он внимательно осмотрел помещение, подходя к Аомине и тормоша смуглое плечо. – Сгинь, иначе казню. – Ваше Величество, советую вам проснуться, – в голосе скрипит ехидная улыбка. Смуглая рука шарит по влажным простыням, сжимая испорченную ткань. Кровать слишком огромная, слишком холодная. Он рывком садится, широко распахивая глаза, в которых бурлит недоумение и паника. – Какого… Пусто. Запах Кагами, смятые простыни, а его самого нет. Аомине вскакивает с постели, быстро натягивая на себя одежду. Служанка робко пикает что-то из дверного проёма, но король рявкает на неё, вдогонку бросая: «Скажи приготовить мою лошадь». – Ваше Величество, куда вы? – На охоту, – отвечает Дайки, звонко пряча меч в ножны. – На охоту? – Бровь Шоичи недоумённо подлетает вверх. – И на кого же? – На тигра.