Линька

Она ждёт его, сидя в кресле и погрузившись в чтение, пока от колеблющегося света свечей не начинают болеть глаза. Белль щурится, и буквы в строчках то расползаются точно диковинные пузатые жуки, то, слипаясь друг с другом, образуют неразличимые тёмные полосы. Наконец, она сдаётся. Захлопывает книгу, расшнуровывает корсет, зевая и прохаживаясь по комнате. Раздевается до сорочки. Откидывает тяжёлое покрывало. Проскальзывает в щель между простынёй и одеялом. Свечи так и остаются гореть: Белль не собирается засыпать, она только приляжет на минутку. Ей кажется, в последнее время Румпель её избегает: возвращаясь в замок после своих сделок, на часы запирается в лаборатории, в спальне появляется, когда Белль уже спит. А по утрам лишь смятая подушка выдаёт его ночное присутствие. Я ему надоела. Пусть маг и нежен с ней, но Белль для него только любовница. Не жена, не невеста, а наложница и служанка. Она росла книжной девочкой, но умной и любопытной, поэтому от неё не укрывалось то, о чем не писали в книгах и не рассказывали на уроках по этикету. При дворе её отца наложницы были у многих дворян. Да и сам сэр Морис не был чужд этой слабости. Когда юная Белль прибежала с этим открытием к матери, леди Коллет только усмехнулась: мужчины быстро пресыщаются тем, что доступно. Белль прижимается щекой к прохладной подушке: она не уснёт, она дождётся его. Когда она открывает глаза, в комнате темно. Свечи, потухли, растеклись восковыми лужицами на импровизированных подсвечниках. Только поленья в открытом очаге ало тлеют, отбрасывая причудливые тени на стены спальни. В сумраке ночи все обыденные вещи обретают чудовищные очертания, но Белль моргает, сбрасывая сон, и устремляет свой взгляд на то единственное чудовище, которое ей следовало бы бояться. Румпельштильцхен стоит прислонившись спиной к столбику кровати и смотрит на огонь немигающим взглядом выпуклых жёлтых глаз. — Румпель? — зовёт Белль тихо. — Спи, душа моя, — он не оборачивается в её сторону и, несмотря на ласковые слова, голос звучит резко и чуть скрипуче. Румпель облачён в серую шёлковую рубаху, спадающую ниже колен, шнуровка на груди и рукавах наглухо затянута. — Румпель? — повторяет Белль чуть громче. — Ты не пойдёшь ко мне?.. — Сейчас, милая… Ей кажется, или тот недовольно морщится? Белль не знает, что ей делать. Выпрашивать его ласку, которой она была обделена в последние дни? Или вспомнить о том, что она была когда-то принцессой и хоть раз проявить гордость: уйти — раз уж она сегодня не нужна, спрятаться в своей старой, покинутой спальне? Милый, взгляни же на меня. Она выскальзывает из-под одеяла, и, наконец, завладевает вниманием своего чудовища. Румпельштильцхен пристально вглядывается ей в глаза, но по-прежнему не касается её, только неловко ёрзает на месте. — Я соскучилась, — Белль хочет, чтобы это прозвучало не обижено, а игриво. Улыбается, склоняет голову к плечу, кладёт ладони ему на грудь, ощущая твёрдые очертания тела под нежным шёлком. Подцепляет шнуровку, ослабляя ворот. Раньше Румпель раздевал её, преодолевал её сопротивление, брал приступом, измором, доводил до изнеможения. Но в последние ночи, он в лучшем случае ограничивался тем, что целовал сонную Белль в макушку, или просто засыпал, повернувшись спиной к своей служанке и возлюбленной и сжимая в объятьях обшитую золотым шнуром пуховую подушку. Милое чудовище, что терзает тебя? О чём бы Румпель не думал, ей хочется прогнать все его мысли, заполнить его собой, быть желанной, единственно важной. Значить для него столько же, сколько он — для неё. Красавица водит кончиком указательного пальца по шее, ныряет за пазуху, чтобы добраться до сосков… Румпельштильцхен шипит, как потревоженный змей, и жёстко перехватывает её запястье. — Да что с тобой? — восклицает Белль с неподдельной тревогой. Она бы обиделась, да на лбу у Румпельштильцхена залегла страдальческая складка, да и прикосновение больно сжимающей её запястье ладони почти обжигает. От Тёмного пышет жаром сильнее, чем от камина. — Ты… захворал? — догадывается Белль. — Тёмные не хворают, — кривится Румпельштильцхен и, отпустив её руку, добавляет мрачно. — Облезает шкура… Такое случается время от времени. У змей, драконов и Тёмных, — он разражается визгливым хихиканьем, но быстро обрывает смешок. — Отличное напоминание о том, что я не человек. Белль стоит всего в нескольких дюймах от мага, так близко, что ощущает его тёплое дыхание у себя на лице, но коснуться не решается. — Это неприятно? — Довольно болезненно, — соглашается Румпельштильцхен. — И уродливо. — Он невесомо касается когтистым пальцем щеки служанки. — Это совершенно не то зрелище, на которое стоит любоваться юной прекрасной деве. Тебе следует созерцать прекрасные цветы, или драгоценные камни… А линяющие змеи — не для твоих глаз. Белль хмыкает: драгоценные камни. С драгоценностей Белль последние полгода разве что пыль стирает, да и цветами любоваться приходится не так-то часто. От окна тянет сквозняком, Белль зябко поджимает пальцы босых ног: — Идём в постель, — просит она жалобно. — Я соскучилась. И хочу поскорее оказаться под одним одеялом с моей самой любимой змеёй. — Как скажешь, милая, — голос Румпельштильцхена звучит насмешливо, но он садится на кровать и позволяет служанке пристроиться рядом. — Не надо, не прячься от меня. Белль ослабляет завязки ещё больше и с предельной осторожностью касается клина обнажённой кожи. При ближайшем рассмотрении она кажется воспалённой и потрескавшейся. — Я читала, — говорит Белль со смесью жалости и любопытства в голосе, — что змеи линяют в воде. Румпельштильцхен откидывается на подушки и насмешливо хмыкает. — В этом есть смысл, но я же не могу… Он осекается на полуслове. Белль склоняется над ним и касается языком ямки под кадыком, вылизывает шею, мокро целует острый подбородок… — Ммм… — мычит Тёмный неразборчиво. — Что, плохо? — Хорошо, милая, — хрипло выдыхает её чудовище…- Только у тебя скоро будет полный рот чешуек. Белль ухмыляется, по-мальчишески высовывает язык. Задирает рукава рубахи и вычерчивает мокрые узоры на покрытых чешуёй запястьях. Склоняется плечу, целует и лижет прямо через шёлк, оставляя на ткани мокрые разводы. Румпельштильцхен мычит и бормочет: — Всё-таки, я испортил тебя, моя девочка. Белль поднимает голову. Щёки у неё горят от того, что Румпельштильцхен — чудище, именем которого пугают детей, лежит перед ней такой покорный, разнеженный и усталый. — Так легче? — интересуется она. — Отвлекает, — бормочет Тёмный. Белль видит, как встопорщился шёлк его сорочки ниже пояса, и гасит улыбку — о, да, отвлечь Тёмного от неприятных ощущений ей удалось. Белль касается бёдер Румпельштильцхена, разводя их в стороны, и упирается коленом между его ног, плотнее натягивая шёлковую ткань. Почти ложится на него, нависая над ним на локтях, повторяет его обычные движения и ласки. Румпель даже не притронулся к ней, но тепло его разгорячённого тела, свидетельство его заинтересованности, упирающееся ей во внутреннюю сторону бедра, сама ситуация, в которой они с Румпелем словно поменялись ролями, будоражат Белль, и она чувствует, как внизу живота завязывается горячий, почти болезненный комок. Белль целует Румпеля в грудь. Ей непривычно чувствовать под губами не шершавую кожу, а гладкость шёлка. Эта преграда становится раздражающей: сколь бы ужасной или болезненной не была для Тёмного линька, Белль ловит себя на желании ощущать Румпеля ближе. Белль прикрывает глаза, и Румпель, не в силах далее безучастно принимать ласки своей возлюбленной, сжимает её в объятьях и опрокидывает на спину, в тот же миг оказываясь сверху. Он впивается в её губы, жадным, долгим требовательным поцелуем и отрывается со стоном только для того, чтобы прильнуть к нежному местечку за её ухом. Когда Румпель втягивает в рот мочку, прикусывает дразняще и тут же отпускает, ныряя в ушную раковину горячим языком, Белль теряет остатки контроля. Скуля, выгибается под ним, притягивает ближе, забывшись, вцепляется в спину. Болезненное шипение, сорвавшееся с губ Румпеля, немного отрезвляет её. — Я причиняю тебе боль, — шепчет она задыхаясь… — Во всяком случае страшное неудобство… — ворчит Румпель шутливо, и Белль кажется, что он нарочно делает вид, что не понял её. — Заснуть, когда рядом такой лакомый кусочек… Невозможно. Румпельштильцхен звучно чмокает Белль в нос и, прекращая свою любовную атаку, снова откидывается на подушки и скрещивает руки на груди: — Увы, душа моя, этой ночью из меня вряд ли выйдет хороший любовник. — А мне кажется, — подхватывает его лёгкий тон Белль, — не все части твоего тела с тобой согласны. — Она скользит ладонью по шёлку, и достигнув паха, сминая ткань, сжимает налившийся кровью орган. Румпельштильцхен от неожиданности не может сдержать резкого вздоха и бормочет сквозь зубы: — Милая, мы только измучим друг друга… Белль ничего не отвечает, лишь задумчиво водит пальцами, через ткань массируя ствол окаменевшего под её прикосновениями члена мага, в то время, как Тёмный рвано дышит и царапает когтями простыни. Ей не хочется снова становится причиной его страданий, пусть на этот раз они и смешаны с наслаждением. А как предаваться страсти, если любое неосторожное движение приносит боль воспалённой, потрескавшейся коже? Разве что… Белль осеняет, и она проворно скатывается с кровати: — Подожди, подожди… Один за другим выдвигает ящички бюро, исследует круглый прикроватный столик и, наконец, находит искомое на комоде: бутыль настоянного на травах льняного масла. Тёмный как-то прибегал к его помощи, чтобы смягчить её лоно, саднящее после особенно бурной ночи. Белль выливает несколько капель на ладонь и с внезапной застенчивостью спрашивает: — Можно? — Тёмный вздыхает. — Я бы не хотела испачкать твою рубашку, — поясняет Белль всё так же робко. — Мне же потом стирать. Румпельштильцхен ворчит себе под нос неразборчиво: «Ну, таковы были условия контракта», но рубашка исчезает, чтобы тут же материализоваться на спинке кресла, а маг оказывается полностью обнажён. Он криво улыбается, и Белль, привыкшая за последние месяцы к нраву своего хозяина, разгадывает прячущиеся за этой улыбкой смущение и любопытство. Белль улыбается в ответ и, растерев капельки масла по ладоням, касается впалого живота мага. — Хочешь натереть меня до блеска? — шепчет тот хрипло, и у Белль пересыхает в горле от одного звука его голоса. Самым важным на свете кажется: касаться его горячего тела, гладить, разглядывать, целовать, слизывать масляные капли. Белль нравится, что он такой: безволосый, мягкий на ощупь, чуть солёный на вкус, не бледный, а золотистый. Белль нравится слушать, как срывается его дыхание, смотреть, как неровно вздымается грудь и подрагивает кадык. Нравится как пахнет её чудовище — тимьяном, полынью, медью, соломой, золотом и мёдом — и она глубоко втягивает носом воздух. Белль теряет себя в этих запахах, прикосновениях, звуках. Целует мага в отливающее золотом горячее навершие члена — интересно, оно тоже линяет и болит? Слизывает проступившую на конце прозрачную каплю и замирает, прислушиваясь к сорвавшемуся с губ мага протяжному стону, массирует золотистый орган смоченной маслом ладонью, лижет, обхватывает губами, щекочет языком. Стоны чудовища мешаются с низким хриплым рычанием, и осознание того, что могущественный маг, наводящий ужас на все девять королевств Зачарованного Леса, сейчас полностью в её власти, будоражит сильнее самых изысканных ласк. Между ног у Белль давно жарко и влажно, но она не позволяет себе отвлечься на собственные ощущения, лишь чуть плотнее сжимает бёдра, в то время как Тёмный шире разводит свои. Она в очередной раз втягивает в рот набухший орган, сжимает губами ствол, и полумужчина-полуящер выгибается, подаётся ей навстречу, и пульсирующее навершие члена упирается ей в нёбо, слишком глубоко, вызывая желание закашляться. Румпельштильцхен вскрикивает — коротко и ломко. Белль машинально сглатывает брызнувшие ей в горло густые терпко-солёные капли, и тут же поспешно отстраняется, со странным любопытством наблюдая, как налившийся кровью член извергает остатки семени на покрытый шелушащейся рептильей кожей впалый живот. Тёмный сжимает кулаки, нещадно комкая простыню — льняная ткань под его пальцами уже изорвана в клочья. — Ох, — выдыхает он наконец, — ох-х. На таких условиях я даже согласен линять почаще. Белль наклоняет голову, пряча за растрепавшимися волосами улыбку. Ей выжигает внутренности жаром её собственное желание, но она ни словом не упоминает об этом. Она потерпит, раз уж её чудовищу сегодня нехорошо. Румпельштильцхен садится на постели, притягивает Белль к себе, целует в губы — нежно, но не глубоко, толкает на подушки и сам ложится рядом. Умастив щеку ей на плечо, сонно мурлычет: — Спасибо. Не сдвигаясь с места, она нашаривает сброшенное одеяло и неловко укрывается: действовать одной левой рукой неловко, но на правом плече покоится её любимое чудовище, и Белль не хочет разрушать редкий момент близости. Она тихонько вздыхает и слегка меняет позу, пытаясь устроиться поудобнее. Что, в общем-то бесполезно: она слишком распалена, чтобы уснуть. Льняная ткань сорочки больно натирает затвердевшие соски, а внизу живота внутренности словно свернулись в ноющий горячий клубок. Грудь Белль вздымается в такт ещё одному вздоху, и маг касается носом её ключицы и негромко фыркает: — Не вздыхай так, душа моя. Тёмный позаботится о своей маленькой похотливой служаночке. — Я вовсе не… — возражает было Белль, но Румпельштильцхен перебивает её: — Да я носом чую запах твоего вожделения, душа моя. Я не оставлю его неудовлетворённым. Речь Тёмного немного неразборчива, как у человека, который вот-вот провалится в сон, и Белль сомневается, что у Румпельштильцхена хватит сил выполнить своё обещание. — А как же твоя линька? — интересуется она. — Пока не закончи…- зевает Румпельштильцхен. — Но магия всё ещё при мне. Тёмный поднимает руку в ленивом расслабленном жесте и с кончиков его пальцев срывается облачко фиолетового дыма. Дым скользит по её шее, и это мягкое, но ощутимое прикосновение странно, но неприятно. Он течёт как вода, если бы только вода могла бы быть сухой и нежной. Магия затекает под сорочку, задерживается на груди, чуть тёплым вихрем закручивается вокруг сосков, и Белль невольно выгибается, запрокидывает голову, чтобы полнее отдаться этим новым ощущениям. Тем временем от вихря отделяется небольшой сгусток, расползается по животу, то растекается охватывая бока, то становится плотнее, втекая в ложбинку пупка, тонкой шаловливой струйкой устремляясь к паху. Это и похоже, и не похоже на уже ставшие привычными ласки, но узел внизу живота завязывается туже, и Белль приходится закусить губу, чтобы удержать стон. Дым прохладным ветерком проходит между ног, скользит между влажными от соков курчавыми завитками, потом теплеет, безошибочно находит ту самую точку у входа в её лоно, терзая которую Румпельштильцхен не раз доводил Белль до неистовства. Плотный сгусток то окутывает, то давит сверху в странном ритме, в то время, как часть дыма продолжает растекаться по её телу, а другая уже заползла в её лоно. Магия Тёмного не дарит того чувства наполненности, какое не раз дарил Белль её хозяин, ощущения совсем другие, но оттого не менее яркие. Белль елозит ногами по простыне, скулит, зажимая себе рот руками, но и руки, сведённые мучительной, но сладкой судорогой, скоро перестают слушаться. Мысли испаряются, остаётся только собственное тело, странно весомое — Белль чувствует его очертания так чётко, как никогда раньше, теряется в этом ощущениях, тонет в них. Она не знает, сколько времени прошло — минута? Час? День? Белль напрягается до предела, ей уже больно — и вот по позвоночнику проходит горячий импульс, растекается по телу, дарит необыкновенную лёгкость… Негу… Белль ловит воздух пересохшими губами и ждёт продолжения — Румпельштильцхен никогда не останавливался на этом, доводя её до пика наслаждения, второй, а то и третий раз, но магический дым в этом не похож на своего хозяина. Он тут же исчезает, растворяется, точно его никогда не было, оставляя Белль лежать в мокрой от пота сорочке, без одеяла — оно снова сползло, а сил на то, чтобы укрыться у неё нет. Она и говорить-то сейчас не в состоянии. Наконец, отдышавшись, Белль всё же шепчет: — Румпель… Это было… хорошо. Спасибо тебе. Тёмный не отвечает, не говорит ни ехидного — «Обычный способ тебя больше не устроит?», ни нежного — «Всё для тебя, душа моя», ничего. Белль поворачивается к нему лицом и обнаруживает, что Румпельштильцхен спит. Его рот приоткрыт, кудряшки разметались по подушке, а грудь вздымается тихо и мерно. Белль улыбается, подкладывает под щёку ладонь и тоже засыпает.