До падения в космос

      Двое лежат на прохладном деревянном полу. Один еще крепко спит, заложив руку за голову, второй находится в полудреме и что-то пытается сказать, а потом снова замолкает. Дыхание их тихое, сердцебиение равномерное, хотя этой ночью они оба были на пределе, оба отдали себя эмоциям и азарту, а в утреннем часу, обессиленные, упали…

***

      Выражение их лиц в тот день было одно на всех: скучающее и лишенное энтузиазма. Кто-то был выразительно недоволен вынужденным подъемом в семь утра, кто-то походил на зомби, а кто-то был излишне отстранен от остальных, будто находится вовсе не здесь, а где-то на краю потока своих мыслей.       Под первую категорию попадал Влад. Его озлобленные глаза метали молнии налево и направо, будто с утра с ним приключились разом все несчастия мира: и кофе пролил на рубашку, и все пробки города собрал, и мобильник дома оставил, и сосед всю ночь стенку сверлил. Но на деле этот человек просто катастрофически не любил жить по режиму.       Накануне Влад завершил заказ, который проклял в процессе создания не один десяток раз. Единственное, что у него было своего — подаренная родителями квартира-студия да сотни сотен художественных принадлежностей.       — Чтобы я с такими просьбами больше тебя не видел, — отец смотрел холодно и бескомпромиссно, пока Влад запаковывал оставшиеся вещи.       — Можешь быть спокоен, — резко ответил сын, дернув головой. — Я в состоянии себе на жизнь заработать.       В устах восемнадцатилетнего юноши, еще в сущности подростка, едва окончившего школу, это звучало просто и наивно, и на протяжении года Влад тешил себя иллюзией, что справляется, выполняя картины на заказ. Но в последние несколько месяцев его самоуверенность сошла на нет: каждый следующий портрет, пейзаж, да хоть абстрактный узор давался с мерзким отторжением, будто и кисти не свои, и рука немеет не вовремя, и заказчики как один — бараны.       Влад стал гораздо более мрачным, словно внутри что-то переломилось. Дело с отсутствием страсти обстояло, видимо, серьезно настолько, что он изменял самым фундаментальным своим привычкам: перестал мурлыкать под нос знакомый мотив и даже забил на любимые виртуальные стрелялки.       Пока он сверлил все вокруг взглядом, рядом чуть не засыпала Кира, периодически роняя голову вниз. В аудитории было холодно, что вызывало еще большее желание закутаться в плед и забыться хотя бы на пару часов.       Кира была тем самым проверенным временем человеком, с которым Влад был знаком большую часть жизни — фактически со школьной скамьи. Эта девочка почти всегда отличалась невозмутимостью и рассудительностью. Она любила раскладывать все по полочкам, а ее друг — напротив: быстро оценивать обстановку и принимать скорые решения. В те моменты, когда они находили баланс, становились прекрасной маленькой командой с человеком, яростно отстаивающим свою позицию и давящим эмоционально, и человеком, способным поставить жирную ледяную точку в любом разговоре.       Каштановые волосы до плеч были аккуратно подцеплены заколками, но все равно спадали на глаза, закрывая свет от ламп. Не выдержав даже до середины пары, Кира провалилась в глубокий сон. Сегодня она была как никто другой похожа на зомби.       А в районе последних рядов расположился тот, кто все время держался немного в стороне от других. Иногда о нем говорили за углом как о человеке стеснительном и даже трусливом, но это были не более чем сплетни — на деле Никита вел себя как человек севера, совершенно не привыкший к бешеному темпу жизни, такому количеству народа вокруг, оттого и казался неуверенным. Вот уже больше года он пытался привыкнуть к новой обстановке, и давалось ему это тяжело.       Родная семья осталась в Выборге — городе, в котором он провел всю свою жизнь до университета. После долгих и сложных разговоров он все же принял решение учиться дальше в Москве. Это все выглядело как испытание, в котором из арсенала с собой был только собственный разум и любимый музыкальный инструмент.

***

      Недели тянулись подобно каплям густого меда, небо то седело, то чернело, а вместе с ним мрак пытался захватить мысли. Из открытого настежь окна заливался холодный воздух, и кроме его завываний в оконной раме слышалось только шуршание карандаша по бумаге.       Влад делал мелкие штришки, глаза его безразлично глядели на результат часовых трудов. Пустоту в его голове заполнил звонок в дверь: он был настолько резким и неприятным слуху, что Влад непроизвольно вздрогнул.       За железной дверью стояла Кира, прислонив голову к стенке. Она выглядела уставшей и растрепанной; с бежевого короткого пальто скатывались мелкие капельки только что пролившегося дождя, а на лице играла ехидная улыбка.       — Тебе как всегда везет на погоду, — заметил Влад, пуская подругу внутрь.       — Угу, а тебе — на вдохновение, — просто ответила она, оглядев бардак в квартире.       Влад что-то проворчал в ответ и щелкнул по кнопке чайника.       — Ты собираешься еще хоть раз на учебу-то прийти?       — Да… — он махнул рукой. — Абсолютно плевать.       — Я вообще не понимаю, зачем тебе тогда это образование. Почему не худ-академка?       — Ты за полтора года этот вопрос мне раз пятнадцать задала.       — А ты ответ так и не нашел… — Кира плеснула кипятка в две чашки и едва нашла место на небольшом столе, чтобы их поставить.       — Я просто занимаюсь тем, чем занимаюсь, окей? Остальное не важно. Какая разница, на что я потрачу свое время, пока ищу идею? Даже если до старости искать буду, — он задумался на секунду. — Всяк лучше, чем кроме бесконечной работы ради ничего жизни не видеть.       Кира открыла рот, чтобы упрекнуть товарища в без видимой причины агрессивных рассуждениях, но только вздохнула: это был тот вопрос, в котором они никогда не сходились. Спонтанная натура Влада, его стремление найти эфемерный элемент для нее оставались загадкой. Хотя глубоко в душе ей казалось, что в чем-то он чертовски прав.       — Что произошло? — спросила Кира, сев на диван рядом с другом; она очень была похожа на старшую сестру, хоть и была на полгода младше. Чего ей точно было не занимать, помимо прочего, — чувства меры. Она не занималась опекунством, не играла в «дочки — матери», не позволяла мужчинам делать из себя жилетку-сопливчик.       Уловив в ее голосе искренние, совсем не язвительные или поучительные нотки, Влад расслабил плечи и выдохнул. На следующие секунды установилась тишина, и Кира наконец почувствовала, какой холод настал в комнате ближе к вечеру. Поймав ее мысль, Влад поднялся и рывком закрыл окно так, что рама вздрогнула. В комнате, освещенной голубоватым светом потолочной лампы, стало еще тише.       — Ничего, — сказал он наконец в пространство. — Я просто ничего не чувствую, вот и все. Делаю механически, как робот на производстве, то, от чего раньше в жар бросало.       Понимание давалось ей тяжело. Иной раз она хотела просто взять Влада за шкирку и спустить с небес на землю, чтобы тот наконец пришел в себя. Но в эти моменты ей приходила в голову мысль, что, несмотря на кажущуюся безответственность и непоследовательность, Влад на самом деле ушел куда дальше остальных, потому что дело своей жизни — то, ради которого было не жаль ни сил, ни здоровья, ни времени — он нашел еще когда был подростком.       Пока другие метались или страдали подростковой ерундой — что и должно быть в том возрасте — он делал сотни однотипных набросков, только чтобы отточить свой навык. Из-за этого стремления его детство, от которого он, очевидно, взял не все, растянулось и на отрочество, и на юность. Но, по крайней мере, даже сейчас, в дни абсолютного упадка, он был уверен в том, что выбрал правильный вектор.       Влад отхлебнул чай и тут же отдернулся, едва не облив чистую бумагу, которой был завален весь стол. Движения его были резкими, но Кира не отреагировала: она сидела, словно погруженная в транс, а спустя чертыхания товарища по поводу еще не остывшего кипятка, проговорила:       — Я помню, как мы смотрели давно фильм про брошенных на севере собак, — она говорила тихо, слегка опустив голову, — и ты после него целый альбом сделал, который в школьном коридоре год провисел.       Она и сама точно не знала, к чему это вспомнила. Но Влад каким-то образом нашел, что ответить.       — Я забросил подобные фильмы и даже книги. Понимаешь, — он откинулся назад, — мне нужно видеть, слышать, чувствовать — подчеркни нужное — нечто в непосредственной близи от меня. Чтобы оно было живое и настоящее, а не на экране или в виде печатного текста.       — А на улице?       — Писать унылые рожи москвичей под таким же унылым небом в таком же унылом районе? — он усмехнулся. — Если честно, выходить на улицу у меня желания нет. Сыро.       Влад помолчал какое-то время, потом развернулся в сторону Киры и подался вперед. В его взгляде на секунду что-то вспыхнуло, и он продолжил говорить медленно, пристукивая пальцем по столу.       — Я хочу, чтобы тот объект, который захватит мое сознание, на время принадлежал мне. Как вещь, — заметив на лице подруги перемену, он тут же добавил. — Только не надо мораль читать, окей? Для меня собственничество не грех. К тому же, без обоюдного согласия я ничего делать не стану, толку не будет.       — Звучит так, будто ты хочешь кого-то изнасиловать, только с «согласия».       — Да плевать, как это звучит, — отмахнулся он, выдавив улыбку.       Кира практически вспыхнула, но вовремя остановилась. Вернее, что-то ее остановило. То ли нежелание спорить от постукивающей в висках головной боли, то ли понимание бессмысленности этого спора.       У художников, думалось Владу, есть прекрасное оправдание. Я художник, а значит, все, в чем я вижу красоту, я буду рисовать. Я могу замаскировать под этими словами любую правду; сидеть напротив человека и с умным видом нести пафосную ерунду (главное — убедительно!), думая при этом совершенно о других вещах. Я могу скрыть свое физическое влечение, рассматривая горящими глазами каждый сантиметр тела, я могу скрыть свой фетиш в каком бы то ни было проявлении, что для большинства людей неприемлемо и даже противно, я могу скрыть при надобности и искреннюю, но моментную влюбленность, и признательность или благодарность, и все то, на что у меня не хватит смелости сказать словами.       — Скоро бал, — неожиданно произнесла Кира, отвлекая Влада от далеко не свежей, но сладкой мысли, — может, там что-то найдешь.       — Ты ведь о чем-то конкретном? То есть о ком-то.       Он слишком хорошо знал это выражение лица: едва отведенный взгляд, нахмуренные брови, зажатые скулы. Все это сигналило о том, что она явно сказала меньше, чем было в ее голове.       — Тебе бы понравилось, если бы я выдала твой секрет даже близкому другу? — вдруг спросила она, слегка склонив голову набок.       — Да брось, мы сто пятьдесят лет друг друга знаем! И, раз уж ты начала… — Влад бросил многозначительный взгляд, — то говори до конца.       Кира неподвижно просидела в полной тишине несколько минут.       — Честно говоря, как секрет это и не позиционировалось, — наконец начала говорить она, и в ее глазах будто чиркнула искорка. — Слушай.

***

      Пока октябрь трудился на радость работникам коммунальных служб, за стеклянными окнами тысяч зданий ютились крошечные в масштабах вселенной люди. Миллионы звуков ежесекундно, миллионы привычных и новых действий, миллионы принятых решений и сомнений.       Одно из таких сомнений ютилось в голове Никиты. Он нахмурил брови и подпер кулаком щеку, а дальше все вокруг в который раз перестало для него существовать и двигаться. Он всегда умел молчать. Умел слушать и слышать тишину, потому что именно в ней рождались бесценные звуки далекой истины, к которой следовало стремиться, но не суждено было никогда достичь.       В коридоре с кремовыми стенами и узорчатым бежевым линолеумом на старом деревянном стуле сидела женщина. Ее темные, почти черные волосы были аккуратно собраны сзади в хвост, подол темно-синего платья едва колыхался от майского ветерка, что просачивался сквозь приоткрытое окно. Временами она вставала, подходила к дверям и прислушивалась к тому, что происходило внутри зала. Слышала музыку, с облегчением вздыхала и садилась обратно.       Дверь наконец открылась. Из нее поочередно выходили сначала мальчик лет восьми с небольшой скрипкой в руках, затем высокая женщина средних лет с короткой стрижкой — директор, после слегка полноватая рыжеволосая преподавательница, за ними дама с глубокими морщинами на лбу, а в самую последнюю очередь девушка-студентка, которая была сегодня в качестве аккомпаниатора.       Пока мальчик отходил от пережитого, заправляя непослушную короткую прядь темно-русых волос за ухо, его мама о чем-то беседовала в сторонке с директором и преподавательницей. Мальчик точно знал, что именно они обсуждают, поэтому даже не подслушивал, а просто отходил к окну и в который раз осматривал небольшой дворик музыкальной школы, в которой ему было еще учиться и учиться.       — Я допустил несколько ошибок, — сделал он весьма самокритичное заявление, когда они с мамой уже шли по коридору в сторону лестницы.       — Директор тебя хвалила, — с гордостью говорила женщина, кладя руку на плечо мальчика. — В этот раз ты играл намного лучше, чем на прошлом зачете.       — Просто произведение было легкое, — отвечал он слегка севшим голосом.       На что она улыбалась так тепло, что ради только этой улыбки можно было отыграть хоть сотню экзаменов — лишь бы видеть лицо мамы таким умиротворенным.       Никита всегда с особой теплотой вспоминал о матери. О том человеке в его жизни, который всегда учил его не торопиться, слушать себя и тишину. Это было единственным правильным выходом, чтобы полностью упорядочить свои мысли и принять правильное решение.       Но внезапно его неспешные размышления были нарушены резким звуком. Не сразу сообразив, что это чей-то голос, Никита помотал головой из стороны в сторону, будто вслепую искал источник. И нашел его.       — Ну, чего молчишь? — Влад приподнял бровь, глядя исподлобья.       Окончательно вернувшись с небес на землю, Никита наконец увидел, что находящиеся поблизости люди устремили взгляды в его сторону.       — В чем дело? — спросил он глухо, будто только что проснулся.       — Я про бал, — отрезал Влад, плохо скрывая нетерпение. — Сыграешь нам… что-нибудь из Шопена?       — Шопен не писал для моего инструмента, — сквозь зубы проговорил Никита, пытаясь сообразить, откуда Влад вообще знает о его неуверенном желании.       — Извиняюсь, — отозвался тот. — Ну так сыграешь, или трусливо?       Последнее слово, как и вся ситуация, мерзкими мурашками прошлось по затылку. Никита боялся до отврата выступать на публике — даже на самой маленькой. И свою эту слабость не выносил.       — Сыграю, почему бы нет, — ответил он непринужденно, хотя внутри все содрогалось и вот-вот выдало бы его волнение.       — Супер! — Влад просиял и щелкнул пальцами.       — Я и не знал, что ты скрипач, — сказал вдруг один из сидевших неподалеку однокурсников.       Пока остальные потеряли интерес (но, несомненно, запомнили), он поднялся с места и приблизился к собеседникам. Выражение его лица говорило о легком возбуждении от какой-то пришедшей мысли, и с заговорщицкой улыбкой он проговорил:       — Сыграй что-то медленное. Я, ну… — он поморщился, подбирая слова, а потом сказал едва слышно, — Софу хочу пригласить на танец. Она любит всякое такое… ну, тонкое, что ли. Понимаешь?       Никита кивнул и, получив хлопок по плечу, снова удалился в ту степь, где обитали только его мысли и ничто более.       Ничего более волнительного и ужасающего, чем выход на сцену, он не мог себе представить. Любое привлечение столь большого и пристального внимания вводило его в состояние глубокого стресса, хотя он прекрасно понимал, что ничем страшным не грозил абсолютно любой исход.       Только думая об этом и представляя, он ощущал, как ладони начинали потеть, леденеть и становиться липкими, так что же будет тогда, на сцене? Тогда, когда права ошибиться у него нет, ведь он — дипломированный специалист, профессионал! Разве сможет он там и тогда допустить ошибку, которая прощалась на любом зачете в школе много лет назад?       Кира, все это время наблюдавшая за картиной стоя у окна, больно ткнула Влада в ребро, отчего тот непроизвольно дернулся. Кивнув на дверь, девушка вышла из кабинета, а он двинулся следом.       — Зачем это было делать так? — она зашипела, пытаясь придушить гнев, когда они остановились в коридоре.       — Чтобы он не отвертелся, — пожав плечами, сказал Влад. — Относись проще, ничего не произошло из ряда вон выходящего.       — Ты ради своей прихоти загнал человека в угол и поставил в неловкое положение, — она продолжала напирать, голос ее звучал твердо и сухо.       Влад улыбнулся и положил руку на ее плечо.       — Заметь, его это вполне устроило, — сказал он расслабленно. — А иначе разговор бы по-другому кончился. Так что не делай из него жертву, а из меня циничного ублюдка, м?       — М, — приглушенным эхом ответила Кира, нахмурив брови. - Ты, увы, уже обречен.       На этот раз ее голос прозвучал абсолютно безрадостно.

***

      Вечером, накануне знаменательного события, в старой пятиэтажке раздавались звуки скрипки. В тот вечер Никита по обыкновению играл. Играл, крепко зажмурив глаза и не открывая до самого последнего движения, до тех пор, пока последний звук не растворится в пространстве, до последнего выдоха.       Помотав головой, он устало плюхнулся на кровать и рассеянно посмотрел на окружающие его привычные предметы. И снова взгляд остановился на поясе. Том черном шелковом поясе, что он однажды нашел на балконе среди старых бабушкиных вещей. Он взял его и долго перебирал в руках, измерял длину на глаз, сворачивал как рулетку в трубочку и разматывал одним движением заново, как вдруг в голову ударила неожиданная и смешная мысль.       Он приложил пояс к глазам и, обмотав два раза вокруг головы, завязал сзади. Усмехнувшись собственным действиям, скрипач встал с кровати, взял в руки инструмент и снова начала играть какой-то отрывок. Он стоял с открытыми глазами, но кроме черноты не видел ничего. Посреди композиции в непроглядной темноте наконец начали появляться какие-то абстрактные узоры, а затем более детальные образы, ассоциирующиеся с музыкой. Доиграв до конца, он нахмурился, снял повязку и повесил обратно на стул, а скрипку убрал в футляр. Это все было непонятно, но интересно.       Каждый раз он видел перед собой одно и то же: минимум света, максимум темноты и того образа, который рисовало его сознание. Как будто вокруг никого и не было. А раз никого не было, и эти несуществующие для него зрители не смогли бы прочесть его душу, может, не так ужасно перед ними выступить на балу? Может, надуманный и внушенный чем-то пагубный страх хоть на эти несчастные пять минут отступил бы?

***

      Украшенный зал поблескивал серебром в свете свисающих с потолка каплевидных люстр. Едва ли среди собравшихся людей можно было узнать студентов и студенток, ведь сегодня они были кем угодно — англицкими денди, светскими львицами, уличными бродягами — но никак не собой. Ежегодная традиция надевать маски раз в год сегодня окунула участников в эпоху конца XVIII века — время изящной хрупкости, цивилизованной природы и маскарадной естественности.       Влад пришел едва ли не первым, хотя никогда в жизни не являлся на мероприятия любой важности так рано. Скорее, он мог позволить себе опоздать. Но явно не сегодня. Он сидел в углу и наблюдал, как десяток организаторов бегали по всему залу, расставляя последние приготовления. Рука его медленно и лениво выводила что-то в небольшом скетчбуке, и он практически начал засыпать, как вдруг заметил знакомую фигурку неподалеку. Фигурка помахала ему рукой и скрылась в одном из кабинетов, отведенных девушкам в качестве раздевалки на сегодняшнюю ночь.       И снова древний бог сновидений был готов забрать с собой, что даже нарастающий гул ему бы не помешал. Вероятно, Влад проспал бы целую вечность, свесив светловолосую голову с подлокотника, будучи никем не замеченным, но фонящий микрофон живо вернул его на землю. Стряхнув липкие остатки дремы, художник рассек толпу взглядом, выискивая своего потенциального вдохновителя, но вспомнил, что тот, должно быть, находился за кулисами.       Отвернувшись к двери репетиционной комнаты спиной, Никита сидел и сжимал гриф скрипки, легонько постукивая смычком по ноге. Образ свой он нарисовал в голове сразу же после того, как его заявку одобрили: слепец от рождения, покинутый родителями и отвергнутый обществом, в простой одежде и с повязкой на глазах странствует по свету, пытаясь рассказать людям через звуки своей музыки, как он видит этот мир. Репетиций ему удавалось избегать каждый раз — он попросту присылал процесс подготовки на почту, а на генеральной понял, что делал это зря. Но время утекло, а сожаления были бесполезными, и единственная дорога оставалась на сцену. Черную вязкую сцену — такую же тягучую и непроглядную, как сковывающий страх.       — Ты через одного, — буркнул ведущий, заглянув за кулисы, и тут же шмыгнул обратно.       Последние несколько минут перед шагом в неизвестность то ли пролетели со скоростью света, то ли оказались самыми долгими в жизни. Никита проверил строй и насухо вытер гриф инструмента от следов влажных рук. По крайней мере до первой ноты брать скрипку за эту часть больше не стоило. Он встал прямо напротив условного красного крестика и стянул на глазах поясок.       Свет на сцене приглушили, и из колонок послышалась имитация дождя, тогда как сзади стекали капельки и разбивались о край экрана. Никита вышел с плотно повязанной лентой на голове и сделал вид, будто что-то ищет: водил рукой со смычком хаотично в стороны, ходил, будто спотыкаясь, и крутил головой в разные стороны. Вскоре зрители поняли, что нужно подать «слепцу» знак и зааплодировали. Никита резко дернулся и только сейчас до конца осознал, насколько их оказалось много.       Их лица, их яркие костюмы, их движения как будто существовали лишь в теории, в каком-то другом пространстве. Но руки по-прежнему тряслись мелкой дрожью, и Никита чувствовал, что зря пытался игнорировать свою панику.       «Теперь… смотри на меня!»       Он плавно, как только мог, занес смычок над струной и аккуратно опустил. Произведение, которое он выбрал, было написано им самим, и если бы ему кто-то задал восторженный вопрос: «Это, наверно, очень сложно — писать музыку?», он бы определенно ответил отрицательно. Приятную уху мелодию, которая смотрелась бы как сошедшая с нотных листов Моцарта (а на деле отнюдь не претендующая на гениальность), можно было написать хоть за пару дней, ведь нотная грамота не была так уж сложна для того, кто привык трудиться. А Моцарт… Моцарт все равно бы уже никогда ее не услышал.       Никита ощущал всем телом впившиеся в него глаза. Глаза человека, который так легко воспользовался его скрытой слабостью, так просто выпнул один на один с главным страхом. Но скрипач чувствовал колкое ощущение благодарности и нарастающую волну азарта, ведь в голове его родилась весьма смелая идея ответной меры.       Никита играл неровно, местами смычок едва не срывался со струн, кое-где дрожь одолевала настолько, что вибрация получалась сама собой, а мокрый гриф не всегда позволял брать чисто ту ноту, которая была заявлена в оригинале. Скрипач видел перед собой только черноту… никаких образов, никакого абстрактного узора. В какой-то момент он понял, что не слышит собственных нот, и руки его ослабли. Он вцепился мертвой хваткой в инструмент и стал как можно глубже дышать.       Ближе к концу четырехминутной пьесы — очевидно, именно от ощущения, что скоро все кончится — Никита заиграл более спокойно и закончил даже вполне уверенно. Реакция публики последовала мгновенно, стоило ему опустить скрипку, — зал наполнился глухими хлопками перчаток друг о друга, а особо остроумные даже сочли нужным присвистнуть. Эта реакция была одна на все выступления, и он даже в репетиционной, тщетно пытаясь унять дрожь во всем теле, так и не понял, провалил выступление или осуществил задумку успешно.       Ни облегчения, ни напряжения — один пустой отзвук внутри. Никита положил голову на скрещенные на столе руки и закрыл глаза. Голова горела, а уши словно заложило ватой, и все происходящее за дверьми доходило до него настолько смутно, будто там вообще ничего и никого не осталось.       Поздно вечером, когда народ почти разошелся, Никита наконец вышел из своего временного убежища. Он не то чтобы скрывался, но и слышать никаких слов не хотел. Даже странная идея, пришедшая во время игры, практически позабылась.       — Это было неплохо, — послышалось за спиной, когда скрипач вышел на улицу.       Сзади стоял Влад, втянув голову в плечи от холода. Он достал из небольшой сумки несколько листов и на расстоянии показал Никите. Изображения на них едва можно было разобрать, но в небрежности и безобразии моментальных набросков просматривался силуэт слепца, прогнувшегося под тяжестью недуга и невозможностью понять, был ли он кем-то услышан.       — Вызываю на дуэль, — внезапно сказал Никита таким твердым тоном, каким только мог в состоянии отходняка; что-то в этих набросках пробудило в нем прежнее желание дать ответ.       — Ч-чего? — на лице собеседника отразилось искреннее удивление, граничащее с недоумением. — Мы уже вне образов, смени пластинку.       — Я и не в образе, — спокойно ответил скрипач, поправляя лямку футляра. — Я буду играть импровизации без перерыва, пока не порвется последний волосок на смычке, а ты будешь сидеть напротив и на каждый сыгранный момент делать наброски. Даю голову на отруб, что твоя фантазия и мастерство сдуются первыми.       Пока Влад слушал, его тело и разум разогрелись настолько, что рука непроизвольно расстегнула молнию куртки. Это суровое предложение выходило за рамки простого обладания кем-то как предметом вдохновения, ведь этот предмет оскалился, проявил волю и хотел сопротивляться!       — У меня дома стены такие, что хоть все струны порви, никто не услышит, — сказал Влад, ухмыльнувшись. — Приходи когда хочешь, мне по барабану.       — Сейчас.       О сказанном Никита пожалел. Похоже, смелость слишком сильно вскормила его спящую гордыню и страсть, и он уже не знал границ. Едва стоя на ногах после потрясений на сцене, он был явно не в лучшей форме, в то время как его оппонент успел неплохо выспаться за день. Но после озвучивания мыслей брать назад их было поздно.       — Тогда двинули.       Кира едва не успела догнать их на входе в метро, но была довольна, по крайней мере, тем, что получила от Влада сообщение с весьма странным содержанием, которое ее почему-то не взволновало, а успокоило. Удивительно, но чем более сумасшедшими выглядели сообщения ее старого друга, тем больше она была уверена в том, что все кончится хорошо. Во всяком случае, без существенных потерь.       «Если решишь завтра днем прийти в гости и найдешь на полу два трупа, пусть тебя это не удивляет».

***

      — Надеюсь, легкий морозец не слишком охладил твою самоуверенность, — бросил Влад, как только они переступили порог его квартиры.       — Только если скрипку слегка, — мрачно откликнулся Никита, бережно укладывая инструмент на пол. — Не задень.       Пока скрипка остывала до комнатной температуры, Никита как на иголках сидел на диване, уставившись в одну точку. Влад угловатыми движениями собирал листы в неаккуратную стопку и складывал на краю, бросив туда же несколько крючковатых карандашей. За все это время они не проронили ни слова, сосредоточенные на своих мыслях.       Наконец, когда тишина забрала слишком много времени, Никита в два счета расчехлил скрипку и встал посреди комнаты, прислонившись к столику. Не обращая внимания на действия Влада, который тут же хищно сгреб поближе огрызки листов, он проверил на слух строй и долго и аккуратно подкручивал колки. Самое страшное с самого детства — лопнувшая струна от слишком интенсивного натяжения, но в этот раз все обошлось — пальцы интуитивно ощущали, когда уже достаточно.       — Ну? — спросил он, пытаясь вложить в свой тон как можно больше ехидности. — Готов продуть?       — Да я уже в любом случае выиграл, — в цвет отозвался Влад.       Пропустив это мимо ушей, Никита занес смычок и застыл в такой позе на несколько секунд. Что-то ударило по барабанным перепонкам, и сердце застучало, как копыта лошадей в сценах погонь Дикого Запада. Сбивчивый внутренний ритм мешал настроиться на одну волну, и скрипач решил просто играть — играть так, как рисует воображение, играть то, что вздумается рукам. Его главной задачей было не не сбиться, его главной задачей было не иссякнуть.       Звук двойной струны штормом пронесся по комнате, застыв у потолка. Размашистыми резкими движениями Никита выводил один витиеватый узор за другим: то скакал через две струны, создавая контраст льда и пламени, то медленно восходил наверх и камнем бросался вниз, как ястреб на добычу. И всякий раз тело его ломало, будто под обстрелом из травмата, а дыхание порой было слышно сильнее, чем саму музыку.       Придерживая мокрой рукой листы, Влад отрывисто наносил штришки, опасаясь порвать бумагу. Его огонь разгорался отчего-то медленнее — в этот вечер они будто поменялись местами. По договоренности он должен был набрасывать что угодно, кроме абстракций, ведь тогда соревнование было бы нечестным.       Сейчас это были два сцепившихся в неравной схватке зверя: охотничий пес и крошечный пушистый комочек, чье светлое тельце в два резких движения руки окрасилось в бордовые подтеки. У него не было ни единого шанса против мощных клыков, ровно как ни единого шанса скрипач не оставил порвавшемуся от нажима волоску смычка.       В этот момент Влад понял, как похоже их искусство. Совершенно разные способы выражения, абсолютно непохожие приемы, кардинально отличающаяся форма; но что-то неуловимое их роднило и воссоединяло.       Мгновение — ровно столько длилась пауза между двумя отрывками. Рука плавно двигалась поперек струн, замедляя ход времени. Никита дал себе передышку, пока Влад и не думал сбавлять обороты. Обронив лист на пол, он зашуршал карандашом по следующему, выводя очертания черного грота посреди лазурных вод океана.       Лист за листом, мелодия за мелодией — каждый из них всякий раз создавал новый маленький мир, остававшийся в карандаше или растворявшийся в воздухе. Они тут же забывали эти миры, творя следующие — один другого прекраснее и удивительнее, мрачнее и таинственнее, беспорядочнее и безумнее. И давно забылся повод, давно перестали существовать рамки комнаты в панельной многоэтажке, остались только бесконечные образы и два творца.

***

      Никита медленно съехал на пол, продолжая играть. Сознание его в шестом часу утра стало подавать тревожные сигналы. Взгляд Влада бродил меж десятков разбросанных по полу кусков бумаги, и он опустился на колени с дивана прямо поверх них. Он был похож на гепарда: выносливый лишь на короткой дистанции, поэтому силы покидали его гораздо быстрее, но больше всего он старался этого не показать.       Чтобы комната перестала кружиться в глазах, Никита прикрыл их и запрокинул голову вверх. Заметив это, Влад впервые за несколько часов расслабил задеревеневшую руку, которая непроизвольно дрожала от перенапряжения. Положив последний листок с изображением Фемиды в сторону, он улегся на бок, не выпуская карандаша из руки, и что-то чертил им на прохладной поверхности пола.       Последнее, что он помнил, — замолчавшая скрипка и глухой звук удара.

***

      …в космос.