So far away

      Чонгук прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и, прикрывая глаза, медленно, измученно выдыхает так, будто это его последний тяжелый выдох. Будто уже не живой. А ведь и впрямь, душа уже распалась на миллионы атомов, ускользнула сквозь пальцы, потерялась в бескрайней Вселенной. Ее уже не собрать, обратно не склеить. Это всегда удавалось лишь одному единственному человеку. Который каждый раз собирал атомы вместе снова и снова, но однажды собственноручно разрушил. Отвернулся. Хлопнул дверью, закрыв чужую душу навсегда. Ушел.

So far away.

      Чонгук прикрывает глаза, бесконечно смотря в неизменный белый потолок.       — Я виноват, — едва слышно шепчет в полумраке. — Прости…       «Я помню, как обнимал тебя. Такое стройное, такое родное, любимое тело. Я помню, как плакал в твое плечо. Я помню, как ты утешающе гладил меня по волосам…»       Чонгук проводит ладонью по своим иссиня-черным волосам, закрывая глаза, вспоминая…       «Я помню, как мы нежно улыбались друг другу, как я касался своими губами твоей счастливой улыбки. Я помню…»       Алые губы жадно сминают любимые, пухлые губки, тяжелые дыхания смешиваются в одно на двоих. Руки ползут вниз по горячему телу, обнажая страсть и желание, рассыпают приятные мурашки. Чонгук льнет к любимому, идеальному изгибу шеи, покрывает поцелуями каждый миллиметр, прижимается ближе, растворяя свою душу в чужой. Чувствует ладони на затылке, слышит шепот любимого сладкого голоса.       — Я так любил тебя…       Чимин тихо, сладко стонет. Чонгук любил его голос. Чонгук безумно любил его яркие глаза, мягкие губы, лучезарную улыбку, звонкий смех, до дрожи безумно любил его тело.       — Вернись, прошу… — Чонгук зажмуривается, сдерживая горькие слезы, переворачивается на бок, сворачивается калачиком, сжимая в крепких объятиях подушку. Она принадлежит не ему, она все еще хранит запах не его персикового шампуня, она все еще помнит тихие стоны и мычания, когда Чимин кусал ее, умирая в блаженстве.       Чонгук скользит горячими ладонями по выгнутой спине, заставляя невольно прогнуться под власть и любовь сильнее, рассыпает поцелуи по линии позвоночника и плавно ведет бедрами, вырывая из Чимина тихий, такой чувственный стон, заставляя сжать пальчиками простынь. Чонгук всегда шептал на ушко море красивых слов о любви. Их горячей, пылкой любви.       Чимин всегда просил больше, всегда просил никогда не останавливаться. Ему нравилось чувствовать Чонгука, нравилось принадлежать ему, нравилось вместе с ним сгорать до тла без остатка.       Чонгук порой чуть более грубый, властный, рычит в шею, чуть прикусывает. Клянется, что никогда никому не отдаст, никогда не отпустит, никогда не перестанет любить его. И никогда не будет причин, чтобы Чимин захотел уйти. А Пак обещал, что никогда не уйдет.       Брюнет всхлипывает, заглушая подушкой тихий, отчаянный крик боли.       Не сдержал клятвы.       Не сдержал обещания.       Чон цепляется за несчастную подушку мертвой хваткой, будто пытается разорвать ее так же, как разрывает боль последние атомы души в клочья. Мечется на кровати, сминая простынь. Он помнит, как когда-то ее сминали два горячих тела в лучах блеклого света луны из большого окна. А сейчас на ней лишь медленно в тоске умирает одно. Пока другое где-то не здесь, где-то…

So far away.

      — Хочу к тебе… Вернись… — утопает шепот в чужой подушке, захлебнувшейся, как и сам Чонгук, слезами и страданиями.       Мягкий, сладкий поцелуй, легкие улыбки, счастливый блеск в глазах влюбленных. Все это теперь лишь воспоминание…       Чонгук, окончательно рассыпаясь тоской, плетется к двери. Не спрашивая кто, открывает судьбе. Которая стоит на пороге с большой сумкой, шепчет тоскливо «Гуки» и одной лишь мягкой улыбкой вновь собирает частички души, склеивая так, будто совсем новая.       Чонгук обнимает так, как еще никогда не обнимал. Чонгук живет в этот момент так, как никогда еще не жил.       Его мир, его Вселенная здесь, в этой маленькой квартирке, в этом милом парне с легкой улыбкой и счастьем в глазах. А все остальное совсем неважно, все остальное не здесь…

So far away.