Нарочно не наколдуешь

      Этот день все-таки настал. Что, вообще-то, довольно логично — в большинстве своем время линейно, и вряд ли намерено делать исключения ради меня. Мысленно принимаю максимально глубокомысленный и серьезный вид, а потом обреченно прекращаю валять дурака. Да, складывать умные слова в многозначительные предложения оказалось на редкость успокаивающим занятием — ровно настолько, насколько возможно в моем случае, но его чудодейственная сила слабела с каждым днем, и сегодня наконец сошла на нет. Вовремя и очень некстати. «Да-да, некстати», — бормочу я про себя, боясь заткнуться хотя бы на секунду и незаметно сойти с ума.       Первый в этом году урок зельеварения у четвертого курса Гриффиндора. Первый урок — и первая встреча, желанная и пугающая, сковывающая судорогой предвкушения и страха… а вот и он.       Будто не было этих летних каникул, разлучивших нас, подаривших мне такую необходимую передышку и столько невыносимой, тягостной тоски.       «Я скучал», — шепчу про себя, зная, что он не услышит, не узнает. Он никак не может узнать, но бури безумных, томительных и острых, обжигающих и воздушных чувств, бурлящих внутри меня, хватит на десяток порций для каждого студента Хогвартса — настолько сильно меня корежит.       С того самого дня, когда я впервые ПОНЯЛ, впервые ПОЧУВСТВОВАЛ, для меня оставалось настоящей загадкой, как у меня выходит не превращать каждое новое зелье в первосортную Амортенцию.       Вот бы Профессор озадачился этим феноменом! А потом, несомненно, выдал бы очередную заковыристую тираду. Я не пропускаю ни одной из них вот уже почти год, а все так же не могу даже отдаленно предсказать содержание следующей. Неиссякаемая у него фантазия, вот что.       А мой Невилл ее подстегивает больше всех. Я почти раскаляюсь от ревности, когда наблюдаю такое пристальное внимание со стороны Профессора. И не важно, что он все время только ругается на разные лады — вот имейся в его распоряжении какие-нибудь положительные эмоции, тут бы стоило обидеться за Невилла, но если спектр его реакций простирается от недовольного ворчания до таких воплей, что я весь обращаюсь в эхо и вибрирующие отголоски, то пусть уж. Но не так интенсивно.       Но Профессор — это Профессор. Каждый, кто хотя бы раз встречал его, поймет мою позицию. То, что я смирился с его грубостью, ни в коем случае не означает, что я позволил бы подобное себе, если бы мог. Чего там, я не смею даже думать о том, сумел ли бы я просто одернуть Невилла, например, когда он путает ингредиенты или их очередность, или не может верно отрегулировать огонь…       Точно не смог бы. Даже когда он делает мне больно, я могу думать только о его сосредоточенном сопении рядом или руках, касающихся моего бока.       Мне кажется, я могу чувствовать его даже сквозь толстые стены замка, когда после урока остаюсь в подземельях, а он стремительно уносится подальше отсюда, в светлую (наверняка светлую) гриффиндорскую башню.       И сейчас я полностью уверен, что это не игра воображения, что моя память не переврала и не приукрасила то, что было. Я слышу его голос — один из множества, да еще и приглушенный плотно закрытой дверью, но слышу отчетливо и ясно. Всего меня наполняет легкая, настойчивая и невыносимая вибрация. Я не то готов подпрыгивать на месте от нетерпения, не то умоляю Мерлина отсрочить эту встречу до следующего урока. А ведь действительно…       От этой мысли меня пронзает дрожь, и на мгновение гомон за дверью отходит на второй план. Что если на первом уроке в году Профессор не задаст никакого зелья, а ограничится теорией или контрольной? Вполне ведь в его духе.       И то, что еще минуту назад казалось какой-то части меня неплохим вариантом, теперь заставляет трястись. Мне мало, мало того, что я слышу голос Невилла, мало его имени, произнесенного чьим-то звонким голосом… Мне никогда не бывает достаточно.       Когда все звуки стихают, я почти уверен, что потерял сознание, но потом до меня доходит, что это просто Профессор вошел в класс и все студенты затихли.              Я до сих пор не вполне понимаю, как работает время. Уж по крайней мере, понимаю его иначе, чем остальные. Для меня долго — это лето без Невилла, это промежутки между уроками, а сами уроки пролетают до обидного быстро.       Время же от появления Профессора до его первой фразы растягивается на целый десяток каникул без Невилла. Но в какой-то момент звенящую тишину нарушает сухое, как пыльный порошок лакреции игольчатой «Рецепт на доске. Посмотрим, сколькие из вас не растеряли за лето свои жалкие навыки». Понимание того, что никто не может ничего заметить, как-то забывается, и я всерьез начинаю опасаться, что ненароком подниму в кладовой дикий грохот, рухнув со своей полки. Я оглушен затопившим меня облегчением, горю от стыда за собственную несдержанность, о которой все равно не узнает ни единая душа, и молю, чтобы Невилл поторопился.       И когда его теплые, чуть влажные ладони касаются моей медной поверхности, когда он неловко удерживает меня подмышкой, выбираясь из кладовой для котлов, сталкиваясь с другими студентами, моя душа поет от счастья единения с человеком, составляющим смысл моего существования.       Тем, кто в ходе одного из практических занятий на третьем курсе ненароком наделил меня сознанием, совершенно исковеркав изначальный рецепт и попытавшись исправить ошибку немыслимым гибридом очищающего и охлаждающего заклинаний.       Единственным.       Самым чудесным.       Освежающе опасным и непредсказуемым Невиллом Лонгботтомом.