под небом

пока тебе двенадцать, ты не думаешь ни о чём, кроме ярких тетрадок в школу или девчачьих юбочек в клеточку или что же там прячется под складками штанов. пока тебе двенадцать, ты ещё не сломан, ты ещё жив, ты ещё дышишь; ты ещё веришь, что всё у тебя сойдётся, всё склеится, ты склеишься. ты тянешь с надеждами до шестнадцати, как тянут с выдохами, когда вдыхают кальянные брызги. ты тянешь со всем: с домашкой, с отношениями, с друзьями; ты тратишь время на то, на что оно не должно быть потрачено: на слёзы, на истерики, на "ой, я просто разок чиркну лезвием, как чиркают колечком зажигалки, и ничего мне не будет". ты тратишь время на всё, ты думаешь, что тратишь время на себя. но у тебя до сих пор нет ни клея, ни времени, ни себя. ты тянешь с последним вдохом надежды, как тянут с конспектом по истории, который нужно выложить на стол в восемь утра, а на часах уже два ночи. ты тянешь себя, но не для себя. в восемнадцать, со штукой в кармане и пачкой самых дряных сигарет, ты вгрызаешься в собственные локти. ты дотянул до того, что кое-как везде успеваешь: кое-как высыпаешься, кое-как ешь, кое-как живёшь. кое-как дышить. и надежду ты ещё в семнадцать — твои мнимые вечно семнадцать, — ты затаптываешь мыском кед с отрывающейся подошвой и плюёшь на то, что осталось, после семи сигарет кряду. в восемнадцать ты смотришь вперёд; и думаешь, что нельзя отчаиваться. в девятнадцать ты опоздал везде, где мог, и понимаешь это лишь когда снова меняешь паспорт; фотография из того, где тебе до сих пор четырнадцать, дряная, но там ты ещё ребёнок, там у тебя есть надежда, там ты жив и не экономишь вдохи. на новой, где тебе почти двадцать — ты тратишь последние деньги на это, — ты старше; у тебя больше не спрашивают паспорт в магазине, когда покупаешь сигареты, у тебя не спрашивают паспорт, когда ты хочешь упиться на последнюю сотню в кармане — везде тебя знают в лицо; ты старше, твоё лицо тусклое и никак не счастливое. тебе двадцать один, и ты вывернул себе каждый нерв в угоду другим. ты думаешь, что думал лишь о себе, но кидаешь взгляд через плечо и понимаешь, что о тебе думали единицы. и ты — ты не в их числе. ты бросался туда, куда никто кроме тебя не ступит; ты вступал в перепалки за тех, кто даже не был в тех "единицы". ты потратил жизнь впустую, ты потратил её даже не на себя; и ты видишь это лишь в двадцать три, когда ты открываешь счёт, чтобы хоть что-то у тебя было. ты кладёшь туда всего пару тысяч, чтобы снова снять их послезавтра — и кроме счёта и сломанной юности у тебя ничего не остаётся. даже кровь не твоя; она фасована по герметичным пакетикам с прописью iv, и тебе просто космически везёт; у тебя в кармане раз в пару месяцев лишние деньги, которые ты тратишь на сигареты снова, и ты не думаешь о том, что скоро и этого у тебя не останется. в двадцать четыре твой счёт щёлкает нулями, и ты зачем-то заводишь карту; в твоей жизни ничего белого, всё черным-чёрное, и ты почти привыкаешь к тому, что для себя у тебя остаётся лишь ларёк у дома; чужого; в двадцать шесть ты понимаешь, что у тебя нет даже места, где можно спрятаться. в двадцать шесть ты больше не дотягиваешься до локтей и ты грызёшь ногти; в двадцать шесть тебя не волнуют даты: ни чужие дни рождения, ни первое сентября, ни новый год, ни рождество где-то в далёком заморье. в двадцать шесть ты оглядываешься назад; и кроме вывернутых нервов в наследство миру ты ничего не можешь оставить. ты оставил себя по частям; и на этом ты закончился. в двадцать шесть с тобой из всех твоих знакомых из интернета пара человек; с одним ты пьёшь по средам, с другим тратишь время на крышах под звёздами по понедельникам. один с тобой с семнадцати, другого ты нашёл случайно, в двадцать один, и вы иногда — по вторникам, — собираетесь вместе. тебе нечего оставить миру, кроме вывернутых нервов и карманов. тебе нечего оставить миру, хотя бы потому что мир уже собран вокруг тебя.