Пение птиц

      Она даже не волнуется сначала.       До Нью-Йорка Генри хотел писать фантастические романы. Когда Эмма впервые показалась в Сторибруке, хотел быть сотрудником правоохранительных органов. В шесть лет — быть собакой-детективом (прим. переводчика: есть такой мультфильм). Она посчитала, что он перерастет эту… фазу. В средней школе он наверняка сможет разнообразить круг своих интересов.       — Мам, — возникает Генри, поглощая воскресный завтрак в «У бабушки» — блинчики. — А ты знала, что киви — единственная птица с ноздрями на конце клюва?       — Не знала, дорогой мой, — отвечает Реджина. Она под столом тайком гуглит «киви», чтобы представить птицу, о которой идет речь. Она проделывает это уже добрых полчаса, пока ей излагают различные факты о птицах. — Ешь, а потом разговаривай, прошу тебя.       — Ага, — говорит он, проглатывая. — И они используют ноздри на их длинных клювах для поиска личинок. Они живут только в Новой Зеландии и не умеют летать.       — Удивительно, — отвечает Реджина и нанизывает кусочек арбуза на вилку. — Как дела с литературой?       — Мы сейчас проходим «Ворона» (прим. переводчика: стихотворение Эдгара По), — отвечает ей Генри, и Реджина хмурится, хотя понимает, что это хотя бы классика. — Мам? Я думаю, я хочу стать орнитологом, когда вырасту.       Реджина вздыхает:       — Конечно, дорогой. Ты можешь стать, кем захочешь.       — Стать кем? — позже спрашивает Эмма, пока Реджина опасается за свой диван (лучше бы Эмма выбрала мебель, на которой не остаются разводы после вина) и за то, что мисс Свон не так уж и ценит вино, раз опрокинула в себя полбокала, как только зашла.       — Орнитологом, — повторяет Реджина. — Они изучают птиц, дорогуша.       — Ну спасибо, а я-то и не знала, — отвечает Эмма, но она улыбается, и в ее словах нет ни капли дерзости. Больше нет.       Реджина начинает волноваться чуть больше, потому что месяца идут, а одержимость птицами не исчезает. Генри постоянно ищет факты о птицах и рассказывает их всем, кто бы его не слушал. Он читает литературу только с птицами в ней, и это сходило ему с рук, пока он читал «Убить пересмешника» и «Сказание о старом мореходе», но Реджина вообще не в восторге, когда он берет в руки «Щегол», написанный Донной Тартт. Он ищет колледж, где сможет изучать орнитологию.       — Бабушка думает, что это правильный путь для меня, — говорит он Реджине, и она скрипит зубами, но улыбается.       Она сидит в кабинете, потягивая яблочный сидр и читая, когда входит Генри. Он нервничает, переступая с ноги на ногу, и пальцы левой руки постукивают по его бедру.       — Итак, — говорит он, и его голос немного выше обычного. — Как дела?       Реджина изучает его.       — Тебе надо что-то сказать мне? — спрашивает она и делает глоток сидра.       — Я тут думал, — отвечает он. — Тебя, типа, привлекают только люди с птичьими именами?       Реджина просто смотрит на него, и Генри спешно продолжает:       — Ну вот смотри, был Робин — есть такая птица — и книга сказала, что фамилия Дэниеля была Старлинг, а теперь мама. (прим. переводчика: starling — скворец, а swan (от Эмма Свон) — лебедь)       В утверждении Генри слишком много информации, о которой стоит задуматься, поэтому она фокусируется на самой шокирующей.       — Генри, меня не привлекает мисс Свон.       Генри усмехается.       — Конечно, мам. Как знаешь. — И он выскальзывает из кабинета, а его походка такая подростковая, что это наполняет Реджину тоской по ее маленькому мальчику.       Последний каплей стало сообщение из школы, что он получает тройки по математике.       — Одержимость птицами должна остановиться, Генри, — говорит она, садясь перед ним на кровать. Он подтягивает коленки и отводит глаза. — Ты будешь ходить к репетитору по математике и подумаешь над тем, чтобы заинтересоваться чем-нибудь другим.       — Это не честно, — отвечает Генри.       — Тройка, Генри, — повторяет Реджина, и ей стыдно слышать строгость в своем голосе. Реджину нервирует ее собственная резкость. — У тебя никогда раньше не было троек.       — Это твоя вина, знаешь ли, — обвиняет Генри.       — Прошу прощения?       — Ты наколдовала проклятье. Ты сделала бабушку моим учителем. Ты прислала ворона с запиской, когда решила, что больше не хочешь видеть меня.       Она думает, глубоко вздыхая. Он перекладывает вину. Ты читала об этом в учебниках для родителей. Не реагируй.       — Ты наказан. Домашний арест, — отвечает она, когда чувствует, что достаточно успокоилась.       — Что?! — вскрикивает Генри.       — На две недели, — добавляет она, — никаких гаджетов, никаких друзей. Ты идешь в школу, ты возвращаешься домой, ты занимаешься математикой со мной или с репетитором.       — Ты злая, — хнычет Генри и утыкается лицом в колени.       — Еще одно слово, и ты будешь под домашним арестом на месяц, — резко отвечает Реджина.       Она знает, что он любит ее. Она знает, что он не всерьез. Она встает и все-таки успевает выйти из комнаты прежде, чем опуститься на пол в коридоре, обнимая свои колени. Она разрешает себе поплакать две минуты, прежде чем звонит Эмме.       — Я посадила Генри под домашний арест, — сухо говорит она. — Ты на моей стороне?       — Конечно, — отвечает Эмма. — Что натворил ребенок?       — Получил тройку по математике, — выдавливает Реджина.       — Но это ведь не все, — угадывает Эмма. — Рассказывай.       И Реджина рассказывает, что он назвал ее «злой», а Эмма сердится, бормоча, что вот она покажет ему, кто тут злой, и, вообще, он должен ценить то, какая у него прекрасная мама, и бормочет до тех пор, пока сердце у Реджины не оттаивает, и она чувствует, как исчезают отчаянные слезы.       Двадцать минут спустя Генри проскальзывает в ее спальню и извиняется, обнимая ее за шею.       — Я не думаю, что ты злая, — признает он. — Я просто злился. Извини, — он, может быть, и плачет немного, но она его не осуждает, потому что плачет сама.       Она засыпает и просыпается на рассвете из-за кукареканья петухов. Генри сидит за компьютером в ее кабинете, скрестив ноги, и поднимает брови, когда она строго смотрит на него.       — Я делаю домашнее задание, — говорит он, в качестве доказательства потрясая рабочей тетрадью. — Мы должны проанализировать то, какие звуки издают разные птицы, и заучить их.       — И какой же это предмет? — интересуется Реджина.       — Драматургия, — отвечает он. Позже на работе каждый раз, когда ее телефон звонит, вместо мелодии раздается гогот гусей. Ей много звонят в этот день, и не только Генри.       Она пишет жалобу в школу, ставя под сомнение программу обучения Белоснежки, и подписывается «Эмма Свон», потому что никто не примет жалобу от нее всерьез, но они точно послушают Эмму.       Эмма приходит на ужин в этот вечер, и, судя по всему, объявляет Генри бойкот, так что жертвой всего ее внимания становится Реджина (ну, половины ее внимания, так как другая половина обращена тарелке с тушеной говядиной).       — Снежка не разговаривает со мной, — рассказывает она Реджине. — Вообще не понимаю почему. Спросила ее об этом, а она лишь прокричала «а что не так с птицами, Эмма?» и унеслась куда подальше.       Реджина чувствует слабую вспышку вины внутри.       После ужина, когда Генри делает домашнее задание в своей комнате, а Реджина и Эмма пропускают бокальчик-другой в кабинете, птица залетает в открытое окно и приземляется на ладонь Эммы. Вокруг ее лапки завязано письмо, и Эмма его отвязывает.       — Блять, — шипит она тут же.       — Следи за языком, — восклицает Реджина, потому что раз Эмма так выражается рядом с ней, то как она разговаривает рядом с Генри? — И этим ртом ты целуешь своего пирата? — она хотела, чтобы это прозвучало насмешливо, возможно, небрежно, но выходит кисло, и она чувствует, как краснеет.       — Неа, — отвечает Эмма, — потому что мы расстались около, ну, трех месяцев назад.       То чувство облегчения, возникшее в груди Реджины, почти неприлично, и она очень сильно старается сдержать улыбку.       — Эта тупая птица нагадила мне в руку, — Эмма открывает ладонь, полную белой жижи. Когда она убегает в ванную, Реджина прогоняет птицу, прежде чем открыть письмо.       — Это от твоей мамы, — оповещает она, когда Эмма возвращается. Реджина чувствует по запаху, как много ванильного жидкого мыла Эмма вылила на руки. Записка написана неразборчивым почерком Снежки: «твой отец попросил меня проинформировать тебя, что у нас будет семейное собрание в воскресенье, чтобы решить наши вопросы».       — Да какие вопросы? — поражается Эмма, полностью озадаченная.       И вина, наконец, захватывает Реджину.       — Это я во всем виновата, — выдавливает она, нервно сжимая руками колени.       — Нет, — строго прерывает ее Эмма. — Ты не можешь повесить на себя вину за все на свете, Реджина.       — Эмма…       — Ты не можешь взять на себя проблемы всего города, — говорит она перед тем, как опустится на колени перед Реджиной, ловя ее руку в свои ладони. Ее руки мягкие и теплые, и она гладит тыльную сторону ладони Реджины большим пальцем.       — Да нет, я имею ввиду, я написала письмо в школу и подписала его твоим именем, — наконец, вставляет Реджина. — Я пожаловалась на планы занятий Снежки.       Эмма резко отдергивает руку.       — Как ты могла? — выплевывает она.       — Никто бы не послушал меня, — оправдывается Реджина. — Зато послушали бы Спасительницу.       Эмма поднимается.       — Ну, спасибо за сидр, — говорит она и бросается из комнаты вон. Перед тем как захлопнуть дверь, она оборачивается и выдает: — А я думала, у нас что-то намечалось.       Реджина вскакивает, чтобы побежать за ней, чтобы спросить, что вообще значила ее последняя реплика, и врезается в Генри в коридоре. У того в уши были демонстративно вставлены наушники, но и так было слышно, как из них доносятся крики птиц.       — Запорола ты все, мам, — заявляет он и топает наверх.       Эмма простит ее завтра с утра, — думает Реджина, и она вовсе не беспокоится об этом, вообще нет, даже если и не может заснуть до трех, переворачиваясь и метаясь по постели, прокручивая ситуацию в уме, даже если встает в семь, невыспавшаяся и уставшая. Она выходит вместе с Генри — он в школу, она на работу — и они обнаруживают на заднем дворе лебедя.       Его глаза-бусинки злорадно поблескивают, он гогочет, и в это же мгновение Реджина уверена в том, что знает, по чьей вине у них во дворе эта адская птица. Генри чересчур заинтересован и Реджина не успевает остановить его, предупредить, что лебеди опасны. Генри приближается:       — Кто у нас тут красивая птичка? — воркует он, как если бы перед ним был щеночек или ребенок.       Лебедь наклоняет голову набок перед тем как раскрыть крылья и кинуться вперед.       — Генри! — вскрикивает Реджина, но уже слишком поздно. Лебедь атакует, задевая Генри крыльями, пока Реджина целится и отбрасывает его магией.       У Генри бледное лицо и вывернутая под немыслимым углом рука, а лебедь готовится к следующему нападению. Она, наконец, понимает, что надо сделать и создает вокруг них магическое поле, и лебедь агрессивно бьется о него, пока она звонит Эмме.       — Исправляйте, что натворили, мисс Свон, — предъявляет она. — Этот монстр сломал Генри руку.       И она бросает трубку.       — Все будет в порядке, мой любимый, — утешает она. Он хнычет, его лицо все больше белеет, а зубы сжаты от боли.       — В больницу, — шипит он, и Реджина переносит их туда магией в облаке фиолетового дыма.       Пока она сидит в холле, а Вэйл ухаживает за рукой Генри, Реджина задумывается, поубавит ли сегодняшний случай его интерес к птицам. В этот момент вбегает Эмма, шнурки развязаны, волосы мокрые, дикое выражение на лице.       — Где он?       — Успокойтесь, мисс Свон, — отвечает Реджина, наслаждаясь тем, что паники в ее голосе больше нет, а значит, можно говорить спокойно. — Он в порядке, несмотря на все ваши прекрасные попытки. Ему надевают гипс.       Эмма тяжело опускается на оранжевый пластиковый стул рядом с Реджиной. Вся ее энергия разом исчезает.       — Он в порядке.       — С ним все будет в порядке, — подтверждает Реджина. — С другой стороны, ты… — Она тянется и бьет Эмму плащом. — Ты идиотка.       — Я не знала, что лебеди злые, — шепчет Эмма. — Я думала, он может только нагадить тебе на веранду, а не попытаться убить нашего сына.       — Идиотка, — повторяет Реджина, но рука ее дергается, чтобы, может быть, потянуться к руке Эммы. Их прерывает медсестра.       — Вы можете увидеть его сейчас, — оповещает она. — Он на веселящем газе, так что немного… веселый.       Реджина следит за тем, чтобы она первая вбежала в комнату. Генри сидит на больничной койке с широкой улыбкой и флуоресцентным зеленым гипсом из стеклопластика.       — Привет, мам! — выдает он. — Привет, Эмма!       — Дорогуша, — восклицает Реджина и целует его в лоб. Эмма делает то же самое. Она бледная, трясется, и если бы Реджина еще не злилась на нее, и если бы все ее внимание не было отдано Генри, то она, может быть, и обняла бы Эмму, чтобы успокоить ее.       — Итак, — заключает Генри, — я больше не хочу быть орнитологом.       Реджина с облегчением вздыхает, но тут же пытается скрыть это за кашлем. А потом он продолжает:        — Я хочу работать в службе контроля за животными. То, как они поймали лебедя, было очень круто!       — Прошу прощения? — поражается Реджина.       — Подумай об этом, мам, — говорит он. — Тебе даже не надо будет платить за колледж. И я все еще смогу работать с птицами!       — Генри Миллс, — выдавливает Реджина, ее голос понижается. Она разражается тирадой: — Ты — интеллигентный молодой человек, который обладает многими привилегиями. Ты не смеешь так потратить свою жизнь на профессию, которая не открывает карьерного роста, предлагает жалкую зарплату, а ты там даже не сможешь использовать свой значительный интеллект.       — Ты такой сноб, — бурчит Генри. Эмма начинает трястись, издает странные всхлипывающие звуки и выбегает из комнаты. Реджина полагает, что это ее доконал стресс, и игнорирует это в пользу разговора с сыном, который, по всей видимости, сходит с ума.       — Если забота о твоем благосостоянии делает меня снобом, то пусть так и будет, — заявляет Реджина и продолжает свою тираду. Она говорит уже минут десять, когда понимает, что Генри усмехается. — Да ты издеваешься надо мной, не так ли?       Он смеется в открытую.       — Какое у тебя лицо, мам!       Реджина достает ее телефон и звонит.       — Алло, Арчи? — говорит она, и Генри сникает. — Генри нужна профориентация. У тебя есть свободное время завтра?       Эмма отвозит их домой, и Генри засыпает на заднем сиденье жука. Они обе относят его внутрь, в его комнату. Затем Реджина отпускает Эмму, придерживая дверь для нее. Эмма задерживается на пороге.       — Ты бы могла предупредить, что он шутит, — говорит Реджина.       — Могла, — говорит Эмма и улыбается, уголки рта поднимаются, а в глазах теплота. — Если бы ты была как минимум на 80 процентов менее смешной, то я бы смогла что-нибудь выдавить.       — Я была серьезна, — восклицает Реджина. — У него завтра профориентация.       Эмма кивает.       — Неплохая идея, на самом деле, — говорит она. — Не то чтобы ему нужно знать, кем он хочет быть, но он должен знать, какие варианты ему может предложить маленький городок штата Мэн.       — Я просто не хочу, чтобы он изучал птиц, — жалуется Реджина. — Неужели это так неправильно?       Эмма тепло смеется.       — Не так уж и неправильно, — выдает она и шагает ближе. Реджина ощущает ее теплое дыхание на своем лице.       — Приходи на ужин завтра вечером, — предлагает она и отодвигается всего лишь на полшага, просто чтобы ее сердце перестало биться так сильно, будто готово выпрыгнуть из груди.       Улыбка Эммы становится натянутой и немного грустной.       — Звучит прекрасно, — отвечает она. — До завтра, Реджина.       Генри спит беспробудным сном этой ночью, и Реджина засыпает в кресле в его комнате с одеялом на плечах. Он выражает лишь слабый протест на этот счет перед тем, как погрузиться в сон. Пока она наблюдает за тем, как его грудь поднимается и опускается, и слушает его дыхание, она думает, действительно ли нет ничего правдивого в том заявлении, что ее привлекают только люди с птичьими именами.       Она подбрасывает его до офиса Арчи после школы. Он угрюм и постоянно жалуется на боли в руке, но Вэйл был очень строг насчет того, сколько обезболивающего он может принять.       — Если бы ты не был так одержим птицами, этого бы не случилось, — заявляет она.       — Если бы ты и ма не ругались, как давние женатики, то у нас не было бы лебедя во дворе, — выдает он, и она совершенно не представляет, что можно на это ответить.       Она готовит салат, когда приезжает Эмма. Генри с ней, так как профориентация только закончилась, и Реджина гордится тем фактом, что смогла продержаться до десерта, чтобы спросить, как все прошло.       — Отлично, на самом деле, — отвечает он. — Арчи показал мне очень много вариантов.       — Я рада, — улыбается Реджина. — Надеюсь, ты знаешь, что тебе не надо решать прямо сейчас.       — И если, когда ты вырастешь, ты решишь работать в службе контроля за животными, то мы все еще будем любить тебя и поддерживать тебя, и, конечно же, удостоверимся, что ты будешь лучшим работником, — добавляет Эмма, и Реджина кивает, даже если это случится только через ее труп.       — В университетах можно столько всего клевого сделать, — делится Генри, не замечая, что его мороженное начинает таять. — В некоторых можно изучать фольклор. Думаю, было бы очень круто написать диссертацию о непонятых злодеях.       От улыбки у Реджины болят щеки.       — Горячего шоколада, мой дорогой? — предлагает она, и Генри кивает, улыбаясь.       Эмма следует за ней на кухню.       — Ты же знаешь, что он не серьезно, да?       — Естественно, — отвечает Реджина, закатывая глаза и доставая шоколадный порошок из шкафчика. — Он все еще под домашним арестом на неделю. Ничего не изменилось.       Эмма усмехается, и Реджина наслаждается тем, как ее глаза сверкают при улыбке, тем, как краснеют ее щеки, и как она заставляет сердце Реджины таять. Она прислоняется к столу, ставя руки на мраморную поверхность, и Реджине так легко потянуться и заправить светлые волосы ей за ухо, нежно касаясь кончиками пальцев ее щеки.       Эмма ловит ее запястье и притягивает ближе, прижимая ее к себе.       — Ну, теперь у нас что-то намечается? — спрашивает она, и Реджина, преодолевая оставшееся между ними расстояние, целует ее.       Когда они отрываются друг от друга, то видят Генри в дверном проеме, изучающего их.       — Ведь говорил же, мам, — выдает он. — Птицы.