Здесь и Там.

Здесь Дерек улыбается, одобрительно хлопает по плечу, смеётся над шутками и дурачится вместе с ним; мягко целует и клянется не исчезать. Там серые стены грубо хватаю за горло тонкими когтистыми лапами и душат, душат, душат, вдавливая в себя. Здесь хорошие, понимающие друзья; они веселятся со Стайлзом, просят его нужных советов и громко улюлюкают, когда Дерек впервые при всех целует его. Там они презрительно фыркают, кривятся, называют обузой и приходят лишь для «галочки» раз в месяц, ведь они должны быть хорошими друзьями. Здесь люди добрые, прохожие часто улыбаются, здороваются и спрашивают о делах. Там медсёстры грубые и наглые, они издевательски хмыкают и заливают в рот зелёную дрянь, даже когда ты сопротивляешься; они никогда не спрашивают как ты, или нужно ли тебе что-то, только смотрят с пренебрежительной жалостью и пристёгивают жесткими ремнями к койке. Здесь всё солнечное и цветное, запах лаванды невесомо летает в воздухе. Там всё серое, грязное и воняет сыростью. Здесь есть он. Там его больше нет. У Здесь есть один недостаток. Здесь – действие зелёной горькой дряни, которую пихают в Стайлза санитарки. Там – реальность, и ничего с этим не поделать; жуткое место, где он всего лишь сумасшедший подросток без будущего. Здесь Стайлз счастливый парень, у которого есть многое, если не всё. Там – ночной кошмар, где у него ничего нет. Только всё совсем наоборот, но Стайлз не хочет этого понимать, ему страшно Там, ведь стены смотрят, шатаются, орут, шепчут, наблюдают за ним, сводят с ума. А ещё что-то склизкое и мерзкое по ночам выползает из дальнего темного угла, когда Здесь исчезает. Он называет это просто: нечто-из-угла, потому что оно не похоже ни на что больше. Когда пропадает нечто-из-угла, появляется медсестра и Здесь возвращается. Только вот, нечто-из-угла с каждым разом всё ближе, а медсестра приходит всё позже. А ещё Здесь всё больше похоже на Там, ведь Дерека всё чаще нет, улицы всё серее, а сырость теперь не пропадет никогда. С того момента, как Здесь начинает исчезать, исчезнуть хочется и самому Стайлзу. Он всё чаще раздражает своих санитаров, прекращая глотать что-либо, вплоть до той зеленой противной жижи, но не жалеет. Больше нет, потому что жалеть, в принципе, нечего. Себя? Да сдался он даже сам себе. Отца? Он больше не ходит к Стайлзу, не может. Этих грубых санитаров? Это их работа, вот ещё! Друзей?.. Друзья не приходят на столько долго, что Стайлз даже забывает как они выглядят, или это всё действие таблеток и жижи? Поэтому Здесь становится расплывчатым? Только лицо Дерека всё такое же чёткое, а голос всё мягче. Только чем мягче его голос, тем слова, которыми он кидается, грубее. «Ты ничтожество, малыш», «ты давно мне не нужен», «свали, солнышко, у той красотки всё равно задница лучше». А ещё нечто-из-угла своим шипением всё больше напоминает голос Дерека. Стайлз не выдерживает и умоляет больше не давать ему этой дряни, в истерике почти срывает с себя ремни, но санитары вкалывают Стайлзу что-то и он больше не может ничего. Просто лежит, не в силах что-то сказать, или даже просто улыбнуться. Или зареветь. А, ведь, очень хочется. Догадка приходит очень быстро. Он просто идиот! Нечто-из-угла это и есть Здесь. Оно уже рядом, склизкими кольцами свернулось у изголовья и насмешливо шипит. Здесь завлекало его, манило, чтобы потом сломать, раздавить и выбросить как надоевшую игрушку. Но этого не случится, пока Стайлз сам этого не захочет. Не захочет исчезнуть. Проблема в том, что он хочет, но не может. Руки затянуты в кожаные ремни, а ноги пристёгнуты чем-то холодным. В психиатрических лечебницах всегда так. Нечто-из-угла возмущенно приподнимается, ощущая неподчинение, но Стайлзу плевать. Оно ничего больше не может. Стайлз хохочет, пугая даже закаленных работников лечебницы своим отчаянным смехом. Так смеются только больные. Так смеётся Стайлз.